После заката

Остановился, чуть не доходя до магазина, — того самого, рядом с которым завершилась их вечерняя прогулка.

На куче бревен сидела личность — понурая и небритая. По виду — типичный алкаш, дожидающийся заветного часа. Вас удивило вчера отсутствие ханыг, Кирилл Владимирович? — получите и распишитесь.

Он вдруг вспомнил, что собирался навести справки у местных: нет ли еще каких наследников у дома, принадлежавшего покойному Викентию? — да так и не навел.

С тех пор многое изменилось, и многое обрело новый смысл. Он таки расспросит — этого алкаша, сейчас. Если ханыга ничего вразумительного не изречет, тем лучше.

Кирилл истолкует пьяное бормотание в желательном для себя смысле. Если же окажется достаточно адекватен и опровергнет наличие левых наследников, тогда…

Тогда он соврет Маринке, черт побери! Он столько лет боялся (да! да! боялся!) лгать ей, что она поверит, обязательно поверит, не сумеет отличить правду от лжи…

Впрочем, что загадывать наперед. Возможно, ничего сочинять и не придется, может, с домом и впрямь не все чисто, и они уедут из Загривья, отказавшись от покупки, Марина навсегда, а он… Он должен все-таки написать книгу про дивизию-призрак, и будет иногда выезжать сюда, на гриву, как когда-то на Карельский, — с палаткой и металлоискателем…

А в палатку будет приходить Клава.

И все ты затеваешь лишь для этого, — вклинился во внутренний монолог насмешливый голос здравого смысла.

Ну… да… Да! Ну и что?!

Он осторожно присел на бревна рядом с небритой личностью.

— В десять отопрут, сучары… — медленно и уныло сказала личность словно бы и не Кириллу, словно бы адресуя свою тоску в мировое пространство, всей желающей посочувствовать галактике.

 — В десять… Сталбыть, цельных восемь часов во рту ни капли… Сдохну.

Ну, значит, судя по амбре, доносящемуся от этого индивида, некогда он работал сцепщиком на узловой станции, и обнаружил бесхозную цистерну спирта, утерянную вследствии извечного российского разгильдяйства, и возликовал, и залез на нее с ведром, и провалился в люк, но не утонул, а упрямо плавал и пил, пил и плавал, пока цистерна не показала дно, а вода, из которой, как известно, на семьдесят процентов состоит любой человек, — не заменилась в данном отдельно взятом человеке целиком и полностью на этиловый спирт.

Так он с тех пор и живет. Тем он с тех пор и пахнет.

У ног личности прикорнула маленькая кудлатая собачонка — и, казалось, тоже мучалась жесточайшим похмельем.

На вопрос о прочих родственниках Викентия — кроме живущего в Сланцах Николая — личность отрегировала так:

— Гы-ы… Глупый ты… Глу-пый. Молодой потому как… Тут чужих нас-лед-ни-ков не бывает. И не будет. Поня́л, нет? Вот и говорю — глупый… Свои тут все. Сво-и. Поня́л? И Никола сланцевский свой, хоть и живет на отшибе.