Фаворитка императора

Марианну поразил перехвативший его горло спазм, но он переборол себя и очень быстро добавил:

– …просить вас, когда появится ребенок, иногда привозить его сюда. Я хотел бы, раз уж я исключаюсь, чтобы он полюбил эту матерински ласковую землю… этот дом, всех живущих здесь людей, для которых он будет неопровержимой реальностью, а не скрывающейся тенью.

Снова спазм, легкий, почти неуловимый, но Марианна уловила поднимающуюся из глубины сердца волну сострадания одновременно с убеждением, что все здесь было безрассудством, нелепостью, особенно эта непристойная тайна, в которой он замкнулся. Ее голос перешел на молитвенный шепот:

– Князь!.. Умоляю вас, простите, если мои слова хоть в чем-то заденут вас, но я ничего не понимаю и хотела бы столько понять! К чему такая таинственность? Почему вы не хотите показаться мне? Разве я не вправе увидеть лицо моего супруга?

Наступила тишина. Такая долгая, такая гнетущая, что Марианна подумала, уж не заставила ли она бежать ее собеседника. Она испугалась, что в своей несдержанности зашла слишком далеко. Но ответ все-таки последовал, безжалостный и окончательный, как приговор:

– Нет. Это невозможно… Немного позже, в капелле, мы предстанем друг перед другом и моя рука коснется вашей, но никогда больше мы не будем так близки.

– Но почему же, почему? – упорно добивалась она. – Во мне течет такая же благородная кровь, как и в вас, и меня ничто не испугает… никакая болезнь, какой бы ужасной она ни была, если вас только это удерживает.

Раздался отрывистый невеселый смех:

– Хотя вы только что приехали, вы уже успели наслушаться разных сплетен, не так ли? Я знаю… они строят на мой счет всевозможные предположения, из которых самое излюбленное состоит в том, что меня пожирает ужасная болезнь… проказа или что-то в этом роде. Я не болен проказой, сударыня, и ничем другим похожим. Тем не менее увидеться лицом к лицу нам невозможно.

– Но почему, во имя Всевышнего? – На этот раз перехватило ее голос.

– Потому что я не хочу рисковать, привести вас в ужас!

Голос умолк. Прошло несколько минут, и по молчанию зеркала Марианна поняла, что теперь она действительно одна. Ее пальцы, сжимавшие плотные лакированные листья неведомого растения, разжались, и она впервые вздохнула полной грудью. Смутно ощутимое мучительное присутствие отдалилось. Марианна почувствовала при этом огромное облегчение, ибо теперь она считала, нет – знала, на ком остановила свой выбор: этот человек должен быть чудовищем, каким-то несчастным уродом, обреченным жить во мраке из-за отталкивающего безобразия, невыносимого для глаз всех, кроме знавших его всегда.