0
0Зерно возбуждения взрастает во мне, цветет, вьется, забирается в мозг и разливается соком между ног.
И я чувствую его запах, он идеально сочетается с острым ароматом мужчины. Моего мужчины. Того, кто выбрал меня. Того, кто сделал для меня так много.
И я насаживаюсь на член активнее, чувствуя, как он пульсирует, становится больше. И уже хочу выпустить, отдохнуть, помять его руками, чтобы отстрочить оргазм, как вдруг Распутин резко давит мне на голову, заставляет буквально коснуться носом паха, давиться.
Рычит мне в макушку и заливает горло обжигающей ртутью. И я руками толкаюсь в мощные бедра, но ему все равно на мой дискомфорт.
Он держит меня за голову и заставляет проглотить все.
А после отпускает. Гладит по голове. И меня трясет. Как только губ перестает касаться член, внутри поднимается новая волна отвращения к самой себе.
Почему я это позволяю? Почему я не кричу и не убегаю?
«Потому что хочешь этого», – шепчет мерзкий, внутренний голос, и я хочу кричать: «Нет! Нет! Нет!». Я не такая! Мне не должно нравиться унижение.
Я не должна возбуждаться только от демонстрации кнута. Я должна хотеть пряник. Но в голове четким образом возникает мысль, что только при грубом обращении мое тело наполнялось негой.
А между ног скапливалась порочная влага.
Тут уже даже не от него. Ему плевать. От себя!
Если я продолжу в том же духе, то буду испытывать оргазм, даже если он выведет меня на поводке, как собачку на всеобщее обозрение.
Распутин даже дал мне досмотреть спектакль. Но радости и восхищения я больше не ощутила. Ничего. Пустота. Словно темная комната и я там на холодном металлическом стуле. Обнажена. Опозорена. Оплёвана.
И самое страшное. Я сама виновата.
Распутин тянет меня на выход, но тут я сопротивляюсь. Смешно… Надо было раньше.
– Я не пойду. Все поймут, чем мы здесь занимались, – бурчу я, отдергивая его руку, но тут же вскрикивая, когда он с силой сжимает мое плечо. Огромная рука и тонкая косточка. Как бы не сломал. – Ай!
– Ты выглядишь приемлемо, но даже если бы ты была голая… Я не потерплю истерик.
И внутри растет протест. И Распутин, понимая, что близка истерика, ловко мною манипулирует. Просто наклоняется и целует. Сволочь. И не грубо, нет, а словно мы влюбленная пара, а это движение губ и языков – страстное примирение. И такое долгое, долгое. И я уже плыву. Мысленно забиваю ногами свое глупое упрямство, и сама льну к нему всем телом в ожидании продолжения.
Забывая, кто я. Забывая, кто он. Глупо, да? Он напомнит.
За шею возьмет. Поднимет резко, так, что нога чуть не подвернется, и скажет:
– Не стоит злить меня, Девочка.
Мне дико хочется спросить? «А что будет?». Но я молчу. Только иду за ним, еле переставляя ноги, почти не замечая круговорота лиц, коротких приветствий и любопытных взглядов.
