Девочка-лед

— Калинин Евгений Павлович, — дюже официально представляется он.

Как будто на конференции выступать собирается. Дурик.

— Кто бы сомневался! — хмырь поправляет очки с толстенной оправой. — И по какому же?

— Пришел справиться о здоровье своей невесты. Да попросить, чтоб до выписки приглядели за ней, — подмигиваю ему. — Догоняешь?

Достаю стопку тысячных купюр. Он от неожиданности чуть не валится со стула, на котором раскачивался всего пару секунд назад.

— Немедленно уберите! — вскакивает и орет как резаный. — Это что еще за безобразие такое!

— Слышь, лекарь, не бухти, а? — лениво успокаиваю буйного. — Тупо просьба, обхаживать девушку получше. Двадцатка тебе на клюв падает, лишняя что ли?

Он как-то странно посмеивается. Озадаченно почесывает длинный нос с горбинкой. Опять хихикает, но уже громче.

— Что за истерика? — прищуриваюсь недовольно. — Мало что ли, а?

Леший знает их расценки московские… Откуда мне простому парню из «Бобрино» это должно быть известно?

— А как фамилия невесты? — вздергивает кустистую бровь.

— Лисицына, в девятнадцатой палате лежит с пневмонией.

— Кхм, — откашливается в кулак. — Ясно. Ясно.

Мутный хер какой-то. Глазки забегали. Как у крысы, которую на чем-то поймали.

— Че? — прищуриваюсь подозрительно.

— Нет-нет, все в порядке, — прочищает глотку он.

— Как она вообще? Ей лучше?

— Определенно. Алена потихоньку идет на поправку, — отвечает он, кивая, и принимается цедить кофе из белоснежной чашки с надписью «здоровье не купишь».

— Хорошо, — почесываю подбородок.

— Деньги-то уберите. За кого вы меня принимаете? — хорохорится врачелло.

— В благодарность от всей души, доктор, — настойчиво двигаю к нему купюры.

— И вот это прими, — ставлю на стол две бутылки дорогого, качественного коньяка. — Расслабиться тебе поможет после тяжелых трудовых будней, Склифасовский.

— Кабан сказал, что пойло — просто отвал.

Из последней партии краденого. Разошлось оно на той неделе как горячие пирожки в час-пик. (Это, разумеется, не вслух).

— Кто сказал? — переспрашивает, и его губы растягиваются.

Врач рассматривает меня повнимательнее и начинает странно лыбиться. Будто я его чем-то насмешил.

— Че пялишься? Я тебе не обезьянка цирковая! Добрый до поры до времени, — чешу репу и невзначай засвечиваю пушку под курткой. — Потешаться вздумал над моими подгонами?

— Что вы… ниии в коем случае! — уверяет меня он, пучеглазится и дергается.

— Бери благодарность и делай то, что сказали, док. По-хорошему, — киваю на возлежащие поверх бумаг купюры.

— Ну раз вы настаиваете, — дергано пожимает худыми плечами-вешалками. Жестом фокусника сгребает с гладкой поверхности стола деньги и трясущейся рукой убирает их в карман халата.