Одна смертельная тайна

Свекровь была еще более молчалива, чем обычно, лицо тоже заплаканное, под глазами темные круги. Марфа понимала, что это от того, что уже второго сына провожает она из дома. Хорошо хоть не в солдаты, как Степана. Василина же злилась. На нее, на Марфу. Это отчетливо читалось по ее красивому, но сердитому лицу.

Она вообще в последнее время относилась к Марфе с плохо скрытой неприязнью. Бесило ее, что свекор уделяет той повышенное внимание. Видимо, опасалась, что красивым лентам и платкам да печатным пряникам может прийти конец, как и всей легкой жизни, в которой не надо ни свет ни заря идти кормить скотину да вытаскивать из коровника и свинарника грязное сено.

После обеда, который сегодня в честь проводов был сытнее обычного, Никита закинул котомку с одеждой за плечи, неуклюже поцеловал мать и жену, махнул рукой отцу, кивнул младшему брату, вскочил на готовую трогаться телегу.

– Не опозорь! – послал свое краткое напутствие Григорий Никифорович и скрылся в доме, напоследок кинув взор на завывшую в голос Марфу и усмехаясь в бороду.

Рыдающая свекровь кинулась обнимать девятилетнего Потапа, словно заранее прощаясь и с ним тоже. Мрачная Василина начала неохотно убирать со стола, выполняя свою единственную функцию по дому.

– А ты марш в амбар картошку перебирать, – приказала Арина Петровна Марфе. – Или думаешь, у тебя выходной сегодня в честь отъезда мужа?

Ничего такого Марфа не думала. Это у крепостных были выходные дни, когда помещики освобождали их от работы, а у бедноты типа Аграфениных и у бесправных батрачек в доме Якуниных ни о каких выходных даже мечтать не приходилось. Скотину обряжать и полы намывать приходилось даже в дни церковных праздников. Оно и понятно, скотина ни в чем не виновата, ее голодной не оставишь.

За тот неполный год, что Марфа провела в доме мужниной семьи, от тяжелой работы ее освободили только на один день, когда трепала ее серьезная лихорадка. Марфе тогда позволили отлежаться в температурном бреду, но всего день. Уже назавтра, когда температура чуть спала, она, шатаясь от слабости, поднялась и побрела на двор доить корову. Свекровь ясно дала понять, что второй день отлынивать от работы не позволит.

К вечеру дрожь, бившая Марфу, становилась все сильнее. Она боялась предстоящей ночи, прекрасно понимая, что ждет ее что-то страшное. В первую очередь своей необратимостью. Закончив все дела, она уселась у окна с вышивкой в руках, но рисунок не шел, Марфа только зря все пальцы себе исколола. Один раз так прямо глубоко, до крови.

Она вскрикнула, сунула палец в рот, чувствуя на губах солоноватый привкус, снова заплакала, но не от боли, а от предстоящего ей унижения.