2
0Хрийз не сомневалась, что видит он не только призрачную оболочку, но и что-то ещё, недоступное другим, недоступное даже ей самой.
— Вы помните, что со своей душой сделали?
— Н-нет… — вопрос застал врасплох, Хрийз растерялась.
Во-первых, что получается, раз нет чёткого ответа «да» либо «нет», то с душой какой-то непорядок? Во-вторых, что такого с ней, с этой душой, можно было сотворить? И тут же пронзила навылет догадка: Алая Цитадель!
Опора поганого Рахсима, его жизненный якорь, его творение. Но она ведь… была… уничтожена?
Хрийз не заметила, как задала вопрос вслух.
— Не могу сказать, — качнул головой маг, — меня там… эээ… не было. Но вот эта картина Репина, — кивок на заляпанную остатками Рахсима стену, — не передаёт точного образа. К сожалению.
— Так он жив? Он сбежал?!
Мужчина коротко пожал плечами:
— Туда, где был у него ещё какой-нибудь якорь. Неумершие моего мира не доложили о проводах души такого масштаба.
Моего мира. Даже так. Самонадеянность или реальность? Призрачная голова вспухла совершенно не призрачной болью: Хрийз слишком много не знала, чтобы понять, как ей вести себя с этим могущественным человеком.
Бывает, мнишь себя чем-то значимым. Способной стихийницей, например. Дочерью правителя большого княжества. Смело прёшь напролом вслед за любимой левой пяткой, которая велит поступать вопреки логике, здравому смыслу, безопасности и чему ещё там, чего не знаешь, но рвёшься нарушать с лёгкостью прущего под гору паровоза. А потом внезапно налетаешь на истинную силу. Чужую силу. Которая не собирается потакать тебе ни в чём. И ни в чём опять же не даст поблажек. Потому что ты для этой силы — всего лишь призрак, хоть и знатного происхождения. Да, дочь Стража Грани, какая жалость, но — Стражей много, а мир, который взялся хранить, — один.
И если князь Бранислав не мог отмахнуться от родства, если правитель Островов внезапно треснул чувствами к юной девочке, напомнившей ему ту, которую он любил когда-то давно, в далёкой юности, если остальные посматривали со снисхождением — мол, младшая дочка Сирень-Каменногорского, какая прелесть, молодая да ранняя. То тут ничего подобного не светило даже в отражении.
Что тому, кого называли Темнейшим даже его враги — не забывая об уважении! — какая-то там призрачная девчонка?!
Захочет — раздавит. И совесть его не съест, и свыше никто не накажет.
— Я прошу Вас, — начала было мама, голос сбился, она длинно, со всхлипом, вздохнула, опустилась на одно колено и трудно продолжила: — Прошу Вас… о снисхождении…
— Но вы ведь понимаете сами, Аглая Митрофановна, — последовал грустный ответ. — Вы понимаете всё.
— Я не понимаю! — воскликнула Хрийз.
