2
0Может, и раньше не особенно хотел. Он же любил когда-то Хрийзтему-старшую, а теперь перед ним лишь её тело. Душа другая. Хрийзтема — другая. Кого он видит сейчас? Сгинувшую во тьме времён или живущую сейчас?
— Ты права, — сказал он наконец. — Права, ша доми…
— Тогда пойдём, — Хрийз поднялась, потянула любимого за руку. — Пойдём прямо сейчас. Пока у нас есть ещё время!
— Может быть, лучше сначала низвергнуть чудовище? — предложил сЧай серьёзно. — И бросить его уродливую башку к ногам прекраснейшей из дам.
Это он вспоминал какую-то героическую балладу, которую Хрийз не узнавала, и не могла узнать, потому что выросла в другом мире.
— Четыре дня, — сказала Хрийз. — Красть их у самих себя — глупо, любимый. А даже если… если вдруг… если… — даже подумать о страшном исходе поединка было жутко, не то, что вслух произнести, — я хочу сохранить в этом мире хотя бы твоего ребёнка.
— Сумасшедшая, — сказал сЧай. — Тебе пока еще нельзя рожать…
— А ты не безумен? — с обидой спросила она. — Тебя девушка зовёт в храм для совершения брака, а ты упираешься. Не хочешь? Не так любишь, как пытаешься показать? А зачем же ты тогда собрался за эту дурочку драться?
сЧай положил ладони ей на плечи. Хрийз старалась держаться прямо и не показывать охватившую тело нервную дрожь. Потому что это раньше свадьба была — где-то там, через дни и месяцы, после возвращения отца. А теперь свадьба внезапно оказалась рядом, перепрыгнув из будущего в настоящее одним безумным прыжком. Обряд, и… и всё, что с ним было связано. И это скручивало душу в узел из привычной боли, безумной надежды и непривычного, но такого сладкого, чувства, жидким огнём поджигавшего тело изнутри от макушки до пяток.
Потом был поцелуй, вырвавший обоих в лишённое ума безвременье. Никакой разум, никакой здравый смысл, ничего не могло больше помешать им.
— Пойдём, — сказал сЧай решительно. — Я знаю место. Но надо позвать свидетелей.
— Лилар и Мила, — тут же сказала Хрийз.
— Боевой маг и неумершая? Хорошая компания.
— Лучше всех, — твёрдо заверила Хрийз.
— Ичкрам Црнай, наш врач. И Дахар.
— И Ель Каменева. Я позову, она придёт.
— А больше мы никому ничего не скажем.
В траве тянули долгую длинную ноту летние сверчки, всегда вступавшие в концерт в середине долгой ночи: «Спа-а-ать пора, спа-а-ать пора, спа-а-ать пора…»
Но Хрийз знала, что вот уж в эту ночь она не заснёт. И не она одна.
Они целовались, отчаянно и яростно, так, словно у них оставалась только одна эта ночь, а потом Хрийз сказала, чуть отстранившись:
— И звать, наверное, никого не надо…
Смело. И страшно, и тем не менее. Изнутри поднималась лава, грозящая погрести под собой всё.
