6
0Конечно, его не сравнить со «Столыпиным», о этой душегубкой, в которой Генку везли на север Свердловской области, но все равно, никакого удовольствия от поездки Генка не испытывал. Болел желудок, хотелось есть, а деньги он все спустил на вокзале в Свердловске, когда делал пересадку. Часа четыре сидели они в ресторане с такими же освободившимися корешами, шиковали, и денег оставалось только на билет до Придонска.
Поезд нырнул под путепровод, на темном вагонном стекле появилось Генкино отражение — невысокий двадцатичетырехлетний парень, с осунувшимся лицом, с жестким взглядом усталых глаз, с ранними морщинами, скобой охватившими большегубый рот. Темные прямые волосы еще не отросли, куцыми, нечесаными прядями свисали на выпуклый маленький лоб. А ведь когда-то он своим чубом гордился, все приглаживал-зализывал его перед зеркалом. Когда это было, сколько лет назад? В колонии он привык уже к такой прическе, она, может быть, и более практична. Но теперь он снова отрастит длинные волосы, пофорсит, видок этот тюремный, что сейчас в стекле, самому уже противен до тошноты. Погуляет, а там видно будет. С умом если жить, то и вовсе не обязательно снова ехать в холодные края, надо будет найти в Придонске мужиков, какие и горб не особенно ломают, и живут безбедно.
В вагоне снова стало светло: путепровод, мощные каменные глыбы, уплыли назад; Генка увидел красный, весело бегущий по улице трамвай, вспыхивающие на солнце спины легковых машин, пешеходов; замаячила невдалеке, на крыше здания, большая вывеска «Гастроном», и Дюбель невольно сглотнул слюну, поморщился от боли в желудке. Желудок он испортил в колонии окончательно, жрал и пил всякую гадость, там не до деликатесов, кормят плохо. Он и постарел, пожалуй, из-за этого, от недоедания и нервной жизни, никто ему двадцать четыре и не даст, а за тридцать — запросто.
Поплыл за окном серый асфальт перрона, черные литые прутья высокой привокзальной ограды, поезд все замедлял и замедлял бег и наконец остановился. Дюбель первым вышел из вагона, нетерпеливо потеснив плечом проводницу, и та, поняв, видно, с кем имеет дело, ничего не сказала ему.
Генка пересек вокзал, стоял сейчас на ступенях здания, смотрел на шумную городскую жизнь, на залитую солнцем привокзальную площадь с десятками авто, на громадную клумбу с розами, на два подкативших к самому крыльцу троллейбуса, в распахнутые двери которых тут же полезли приехавшие поездом пассажиры. Вся эта суета, яркое, цветное многолюдье, шум моторов, звонки трамваев в первое мгновение оглушили Дюбеля, и он стоял слегка растерянный — отвык от города, отвык.
