Судьба бастарда

Он редко позволял себе такие минуты отдыха. В этот раз он выглядел особенно измотанным: белый халат в пятнах крови, лицо осунувшееся, руки чуть заметно подрагивали от усталости.

– Тяжёлый день, – сказал я, опускаясь рядом.

Доктор взглянул на меня, его глаза были пустыми, как у человека, видевшего слишком многое.

– Самый тяжёлый, – ответил он после паузы. – И так каждый день.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Знаешь, что самое сложное в этой работе? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

Я лишь покачал головой.

– Не оперировать по несколько суток без сна, – продолжил он. – Не стоять по локоть в крови. Самое сложное – это решать, кому жить, а кому нет.

Он опустил голову, будто пытался скрыть боль, которую не в силах больше носить.

– Когда смотришь в глаза парня, которому только что сказал, что помочь ему ничем нельзя… – голос его сорвался, и он провёл рукой по лицу. – Иногда мне кажется, что я уже сам наполовину мёртв.

Я хотел что-то сказать, но слов не находилось. Доктор Грайт встал, его взгляд вновь стал жёстким, собранным.

– Ладно, некогда жалеть себя, – бросил он, выпрямляя спину. – Пошли, работы ещё много.

Он ушёл, а я остался сидеть на скамейке, вглядываясь в вечернее небо, окрашенное багровыми отблесками. Война не щадила никого. И каждый из нас, будь то врач, санитар или солдат, в глубине души уже был ранен, даже если тела оставались целыми.

Безнадёжных раненых было слишком много. Война не знала ни жалости, ни справедливости. Казалось, её единственной целью было разрушать и забирать всё, что ей попадалось на пути. Каждый день из того самого красного кирпичного сарая – некогда конюшни, а теперь приюта для тех, кому уже нельзя было помочь – выносили тела. Тех, чьи мучения наконец завершились.

Софи не могла привыкнуть к этому зрелищу. Даже спустя несколько месяцев, которые мы провели в госпитале, она каждый раз тихо плакала, глядя, как на подводы грузят мёртвых. Иногда я находил её в одном из дальних уголков двора, где она, прижав руки к лицу, беззвучно рыдала.

Я пытался её утешить, но что можно сказать, когда вокруг только смерть и страдания?

– Я просто не могу, – однажды призналась она, дрожащими руками поправляя сбившийся платок. – Эти ребята могли быть нашими друзьями, соседями. У них ещё вся жизнь впереди. Кого-то из них дома дети ждут… а они теперь не вернутся. Никогда.

– Мы делаем всё, что можем, – тихо сказал я, понимая, насколько пусты мои слова.

– Но иногда мне кажется, что этого недостаточно, – прошептала она, опуская глаза.

За эти месяцы случалось всякое. Были дни, когда поток раненых был настолько огромным, что госпиталь трещал по швам. Людей укладывали прямо на пол в коридорах, на крыльце, где только находилось место. Были и тихие дни, но тишина тогда становилась гнетущей.