Скверный маркиз

 — Особенно когда он еще ребенок…

Складки и незаметные днем морщины на лице маркиза стали грубее, подсвеченные каминным огнем, и он ответил, как показалось ей, с вызовом:

— Таких рядом не было, но вы полагаете, что данное обстоятельство уже является ключом к тайным извивам моей души?

— Неужели… совсем не было?.. — У Орелии сжалось сердце.

— Моя мать умерла при моем появлении на свет, и отец никогда не мог простить мне, что я послужил, так сказать, орудием ее смерти. Он сильно любил ее и не смог принять этот удар… Мою сестру взяла к себе на воспитание тетушка, сестра матери, и, надеюсь, ей было там хорошо — все эти годы мы почти не общались, во всяком случае, душу друг другу не открывали… А меня воспитали здесь, в Райд Хаузе, бабушка, мать моего отца.

— Ваш отец не любил вас?

— Думаю, не просто не любил, а тяготился мной, но не мог от меня отказаться, я же был все-таки его наследником, и он имел намерение воспитать меня как должно, то есть в большой строгости. Мне теперь кажется, что мы с ним виделись только тогда, когда меня надо было как-либо наказать!

— Но, возможно, был еще кто-то, кто вас любил? Например, няня?

— У моего отца был неуправляемый нрав, и с годами этот недостаток все углублялся, вот почему он вымещал свое раздражение на мне, своем сыне, и слугах. Меня, к сожалению, нельзя было уволить, как их, так что я оставался в доме, но слуги менялись, как времена года.

В голосе маркиза звучала такая горечь, что Орелия живо представила себе: вот он, ребенком, привязывается всем сердцем к одной нянюшке, потом — к другой, но их безжалостно увольняют, заставляя детское сердце мучиться и страдать…

— Думаю, что все единственные дети или дети, которые воспитываются отдельно от своих братьев и сестер, — одиноки, — продолжил маркиз, и Орелии показалось, что разговаривает он сам с собой. — Однако я очень рано понял, что меня заботит не столько мое одиночество, сколько то, что меня не замечают. Я, Орелия, хотел самоутвердиться и поступал в соответствии с этим желанием, хотя меня и наказывали за то, что я стремился обратить на себя внимание взрослых, которые меня игнорировали.

Орелия посмотрела на него и в первый раз увидела его не важным, влиятельным человеком, объектом сплетен и разговоров, зависти и коварства, а таким, каким он был в детстве: лишенным любви и внимания маленьким мальчиком, бродящим по огромному дому, никому не нужным, нежеланным, о потребностях которого, за исключением самых материальных, никто не заботился, а дом наполняли слуги, ненавидящие своего хозяина.

— А когда вы поступили в школу, там вам не стало лучше?

— Лучше?.. Пожалуй, что так. К тому времени я уже твердо усвоил то, чему научился дома.