Скверный маркиз

До ее слуха донесся шелест бумаги, и затем медленно, словно бы в удивлении, своим глубоким, низким голосом маркиз прочитал:

Наступило молчание, а потом с интонацией, которой она никогда у него не слышала, маркиз спросил:

— И число стоит — сегодняшнее… Орелия… Вы действительно верите, что для меня это был «пустяк»? Но я уже тогда знал! Правда, я твердил себе, когда увидел ваше лицо, что это все игра света и тени и что я, наверное, выпил слишком много пунша в гостинице или очень устал после целого дня охоты. Но я и тогда это знал! Да, знал!

Как все женщины, она была любопытна и, совсем того не желая, обернулась:

— О чем же вы… ваше сиятельство… знали?

Никогда еще она не видела этого выражения его лица, никогда не замечала, как глубоко и резко обозначились его морщины.

— Я знал, что со мной случилось нечто такое, чего никогда прежде не испытывал, я понял, что полюбил.

— Нет, — прошептала Орелия, — этого не может быть!

— Это правда, — почти грубо возразил ей маркиз. — Думаете, я забыл, как были податливы и мягки ваши губы? И каким огненным был тот поцелуй, такое не забывается! Когда я вас поцеловал, то уже знал, что люблю, но я привык относиться и к женщинам, и к самой жизни с цинизмом, я поддался уговорам рассудка и решил, что опять ошибся.

Маркиз взглянул на листок, который все еще держал в руке.

— Я вас люблю, Орелия, и вы знаете, что я говорю вам правду.

— Но нам нельзя… об этом говорить, — тихо отвечала она. Однако душа ее возликовала при мысли о свершившемся чуде, взмыла ввысь и уже секунду спустя парила там, в небесах: он любит ее, он отвечает ей полной взаимностью!

— На следующий день я снова приехал туда, где мы встретились, а перед этим не спал всю ночь, думая о вас, но не смог объясниться по двум причинам.

Орелия не спросила «Почему?», но молча, всем сердцем ждала объяснения. И оно последовало:

— Тогда я не считал, что могу предложить вам брак, но не мог и помыслить о том, чтобы оскорбить ваше совершенство, предложив иные отношения… И еще одно: я не хотел снова испытать разочарование, как уже со мною бывало!

Она сжала руки. Ей было мучительно слышать его слова, столько было в них боли и горечи!

— Когда я пришел вам на помощь, — буквально прокричал он, — то был единственный добрый поступок, совершенный мной, и вот как мне воздал за него Бог, которого все называют милосердным!

— Нет, вот этого нельзя! Нельзя так думать и говорить! — ахнула Орелия. — Все было замечательно, чудесно, и не надо портить хорошие воспоминания напрасными сожалениями!

Маркиз взглянул на нее.