В тени пирамид

Это же закон диалектики!

Чёрная бородавка, примостившаяся, точно муха, на правой стороне кончика носа диакона, вдруг вздрогнула, и Ферапонт произнёс:

– Если следовать вашей логике, то и Христос напрасно взял на себя грехи наши и взошёл на Голгофу, так?

Ардашев улыбнулся, вспомнив, что всегда, когда его друг нервничал, эта маленькая бородавка начинала подёргиваться, махая крыльями, и превращаться в муху, а когда он был спокоен, то она совсем не бросалась в глаза. Вдруг раздался первый гудок парохода, и Клим спросил:

– Простите, отец Ферапонт, но что вы здесь делаете? И отчего у вас за спиной сак? Уж не собрались ли вы присоединиться к паломникам и посетить храм Гроба Господня?

– Нет, к сожалению. Святые места увидеть не удастся, пришлось взять билет на прямую линию в Александрию, а не на круговую. Этот пароход заходит только в четыре порта, чтобы запастись углём и водой, потому на нём ни в Афон, ни в Палестину не попадёшь, только в Египет. Меня отправили в Страну фараонов помогать тамошним православным священникам проводить таинства и совершать службы в храме Святого Николая в Каире.

– Что? – протянул Клим, и его рот от удивления стал круглым.

– Ага, – подтвердил тот, – по паломнической книжке еду в самом нижнем трюме, где нет иллюминаторов. Ну да мне всё равно. Лишь бы кипяток давали да хлебную корку. Я молиться буду, Ветхий и Новый Завет перечитывать, – простодушно выговорил Благонравов. – Мне отец Афанасий поспешествовал. Обратился к нашему владыке, а тот к санкт-петербургскому митрополиту, который ведает назначением на службу в заграничные храмы, чтобы меня куда-нибудь назначили, где место есть. Говорит, что иначе я долго не протяну в тюремном замке и скоро загнусь. Вот в Каир меня и послали. Я отнекивался, но вы же знаете настоятеля Успенского храма. Он когда от вашего батюшки является, то тотчас начинает новые идеи высказывать. Сразу видно – кизиловая настойка подействовала… А вы что ж, были в Ставрополе и ко мне не заглянули? А я всё ждал вас, – грустно вымолвил иеродиакон.

– Так вышло, – опустил глаза Клим, вспомнив, что в прошлом году, когда он навещал Ферапонта перед поездкой в Ростов-на-Дону, тот после принятия монашеского пострига всё больше безмолвствовал. И когда паутина молчания, разделявшая друзей, стала невыносимой, Ардашев простился. Но, покидая стены ставропольского узилища, он никак не мог забыть глаза Ферапонта. В них читалась та самая грусть, которая бывает во взоре безнадёжно больного человека, смотрящего вслед уходящему от него здоровому родственнику. – Да и занят был, – неуверенно вымолвил Клим, – пытался раскрыть убийство Несчастливцева.