3
0И мне было так больно, так больно говорить все это. Больно и страшно.
— Альшита… Настя, — перешел с арабского на русский и, подняв руку, убрал пряди моих волос с лица, а мне захотелось закричать, чтоб не трогал, чтобы не касался меня сейчас. Не разбивал мою решимость, не калечил мне душу еще больше, не рвал мне сердце, от которого сам же оставил одни лохмотья. — Ты действительно этого хочешь? Уехать в свою страну?
— Это все, чего я вообще хочу, Аднан. Отпусти меня… если ты просишь прощения, если признаешь меня невиновной. Я больше ни о чем не прошу, мне ничего не нужно. Я хочу стать свободной. Я хочу домой.
Тяжело дышит, продолжает ласкать мои волосы, смотрит мне в глаза, и густые, черные брови, так четко очерченные на смуглом лице, сошлись на переносице.
— А дальше? Я отпущу, и ты уедешь домой. Что будет дальше… с нами?"
"Он еще никогда не говорил со мной вот этим голосом, не говорил таким тоном, как будто мое слово имеет хоть какой-то вес. Я его не знаю, я даже понятия не имею, какой он на самом деле. И это страшно.
— Нас нет. Ты живешь в своем мире, а у меня есть свой. И я не вижу себя в твоем. Я никогда не смогу стать его частью.
— Не сможешь или не захочешь? — придвинул меня к себе, а мне захотелось упереться руками ему в плечи, чтобы быть как можно дальше, не чувствовать его запах. Не слышать, как тяжело он дышит. Не поддаваться искушению, не наслаждаться его близостью и не позволять облегчению заволакивать мое сознание, а надежде подниматься с колен. Потому что нет ей здесь места. Никогда и ничто не будет по-моему.
— Не хочу. — честно ответила я и посмотрела ему в глаза, чувствуя, как сводит горло спазмами невыплаканных слез. — Возвращайся к себе, Аднан. Возвращайся, как победитель, как истинный наследник и преемник своего отца… а я… скажи, что убил меня.
— Почему? — его голос звучал все глуше, все более хрипло. — Когда я лежал бревном и не мог сказать ни слова, ты шептала мне о любви, ты говорила мне о нашей дочке, о нашем сыне, ты… ты рассказывала мне о своих мечтах. И в них не было расставания. Ты лгала мне? Неужели так можно лгать со слезами на глазах?
Приблизился ко мне еще ближе, прижался лбом к моему лбу. Пожалуйста. Как же это невыносимо чувствовать его нежность.
— Я не лгала… Но в моих мечтах мы были не здесь. Где угодно, но не здесь. А это невозможно. Я никогда не приживусь в песках, а ты никогда не приживешься в моей стране.
— Девочка-зимааа, моя маленькая. Холодная деееееевочка, — осыпал поцелуями мои волосы, круша всю решимость, разрывая ее на ошметки. И это было страшнее угроз. Больнее ударов плетью. — Разве, если любишь, можно прожить вдали, можно отказаться?
— Можно, — я уперлась руками ему в грудь. — Можно. Пойми. Ты никогда не станешь моим до конца.
