Ошибка президента

Как вы думаете, двое запертых за решетку любят друг друга?

– Не знаю, – растерянно пожал плечами Турецкий.

– Зато я знаю, – сказала Татьяна.

Они замолчали. Татьяна некоторое время продолжала молча смотреть на него, затем устало опустила голову на подушку и прикрыла глаза. Турецкий испытывал какую-то несвойственную ему неловкость. Татьяна Бурмеева нравилась ему – он ожидал увидеть либо хищную охотницу за миллионами, либо красивую дурочку, а увидел страдающую и далеко не глупую и не пустую женщину.

– По крайней мере, – прервал молчание Турецкий, – сокамерники могут многое знать друг о друге.

Поэтому я рассчитываю на вашу помощь. У вас есть какие-нибудь предположения, кто мог это сделать? Угрожали ли Леониду в последнее время? Какое у него было настроение? Не говорил ли он вам, что чего-то или кого-то боится?

Татьяна некоторое время лежала неподвижно, затем открыла глаза и ответила:

– Какое у него было настроение? Скажите, какое было бы настроение у вас, если бы вы целыми днями носили пуленепробиваемый жилет? Если бы вас повсюду сопровождали охранники, повсюду, вы понимаете, что это значит? Вы видите «новых русских» где-нибудь на презентации нового казино, они швыряют сотни и тысячи долларов, пьют дорогие вина, одеваются от Кардена, а под этими костюмами – пуленепробиваемые жилеты, а пока они сидят на дорогом американском унитазе, их кряхтенье слушают четыре охранника, а они кряхтят, потому что все поголовно страдают запорами.

И у половины язва, гипертония, импотенция и еще черт знает что. И «мерседесы» у них бронированные, и любовью они занимаются, когда охранники тут же, за стеной. Они очень многое могут, но только не прошвырнуться по бульварам, и не сходить в дешевую киношку, и не сесть в  поезд, чтобы поехать куда глаза глядят. Так какое может быть настроение у сидящего в клетке? Соответствующее.

– Вы спрашиваете, боялся ли он кого-нибудь конкретно? – продолжала Татьяна. – Не знаю. Мне он ничего об этом не говорил. Он вообще не говорил дома о делах, считал, что по горло занят этим на работе.

Но я-то знаю, он о них не говорил, но все время думал. В некотором смысле, – Татьяна снова повернулась к Турецкому,– он постоянно работал – двадцать четыре часа в сутки. Именно двадцать четыре, потому что он и во сне думал о своем паршивом банке. И расслабиться не мог никогда – ни в сауне, ни на модной тусовке, ни на Канарах.

– Это меня как раз не очень удивляет, – улыбнулся Турецкий. – Я ведь работаю практически также.

В глазах Татьяны он прочел сомнение.