Ошибка президента

И сразу все встало на свои места, вернее, только начало вставать, потому что новости были чересчур неожиданными и серьезными, чтобы вот так, походя их переварить. Турецкий моментально стал просчитывать все, что знал об этих людях.

– Значит, говоришь, в карты проиграли? – задумчиво спросил Турецкий.

– Мода такая была, а Скронцу деньги нужны – для отца вроде. Уж что там у него с отцом, этого я не знаю. Может, проворовался, а может, и еще чего. Врать не буду. Но только они с Пупком напару народ на пляже чистили. А тут, глядишь, промашка вышла, вот и проиграл.

– Кому проиграл-то, не знаете? – спросил Турецкий.

Тимофеев как-то странно поджал губы, скукожился и ответил:

– Кто ж его знает, кому он проиграл. Много у нас на плотине было разного народу.

«Ах, вот оно что, – мелькнуло в голове у Турецкого. – Тебе самому-то и проиграл. Значит, не так уж ты и не виновен в смерти Веры Семиной».

– А этот? – спросил он, указывая на Леху Шилова. – Меня больше всего интересует вот этот.

– А вы не дурак, гражданин следователь, – усмехнулся Тимофеев. – Этот у них самый главный и есть. Где он сейчас, не знаю, врать не буду.

Но сильный человек, ох сильный. Его пуще других берегись, он на все способен. Где он есть, не знаю, но где-то быть должен. И наверняка большими делами ворочает. И где-то от них недалеко, ведь они одна шайка-лейка. Он ведь Пупку-то братан двоюродный.

Тимофеев снова взял в руки снимок:

– Так по фотке-то этой его, поди, не узнаешь. Я вот и Пупотю бы, наверно, не признал, такой он теперь стал мордатый. Я-то его за эти годы видел несколько раз, потому понимаю, какой он теперь. Раньше он особенно глаза-то не мозолил, особенно когда в ГэБэ состоял, а теперь-то он так осмелел, что иной раз в телевизоре мелькает, ничего не боится.

– Да, Вячеслав Михайлович, – покачал головой Турецкий, – задали вы мне загадку.

– Это не загадка, – зло усмехнулся Тимофеев. – А раз вам нужна загадка, так вот, слушайте: что делать, если преступления не совершал, ни за что десять лет по лагерям оттрубил, здоровье все потерял, и все ни за что! Что тут поделаешь, а? Что скажете?

– Не знаю, Вячеслав Михайлович, что вам и сказать, – честно ответил Турецкий, – дело было давно, скоро сорок лет. Если и были какие улики против Корсунского и Шилова, то их давно уже нет.

Вы настаиваете на пересмотре дела в порядке надзора?

– Да Бог с тобой, Александр, как, бишь, тебя по батюшке, какой пересмотр дела? Какой надзор? И судимость за давностью снята. Что это сейчас в моей жизни поменяет? Ничего не поменяет! Как живу, таким макаром уж и помру, немного осталось. А только злоба у меня внутри все кипит, не остынет. Как бы отомстить тому душегубу.

Тимофеев сжал губы, и в его узких глазах полыхнула настоящая животная ненависть.