Ошибка президента

И на что я вам понадобился? Или снова какое-то дело решили на меня повесить?

– Ну зачем же вы так сразу, Вячеслав Михайлович, – скачал Турецкий. – Просто хотел с вами потолковать.

Он говорил как можно любезнее, хотя Тимофеев не понравился ему с первого же взгляда, а со второго понравился еще меньше. Было в нем что-то грязное, даже склизкое, и Турецкий вдруг подумал, что, пожалуй, побрезговал бы есть пищу, приготовленную этим человеком, хотя и надеялся, что тот не станет его особенно угощать – хозяин казался бедным и одновременно жадным.

– Ну проходите в избу, – сказал Тимофеев.

– Ладно уж,  давайте потолкуем. Все живой человек, хоть и следователь, – сказал он за спиной Турецкого, когда пропустил его вперед при входе в комнату.

Турецкий вошел в «избу». Это оказалось низкое помещение с прокопченными, невероятно грязными стенами, которые когда-то, видимо, были зелеными. Там стояло несколько предметов мебели – стол, буфет, диван. Мебель когда-то была обычной – полированной, лакированной, но затем ее почему-то покрасили масляной краской, видимо, зеленой, но с тех пор принявшей неопределенный серый цвет грязи.

Занавесок на окнах не было, да они вряд ли и были нужны здесь, все равно снаружи мало что можно было бы разглядеть через мутные стекла.

– Присаживайтесь, – махнул рукой Тимофеев, – видите, как живет теперь русский человек. А все они, проклятые!

Турецкий не стал уточнять, кто такие «они», ибо это завело бы слишком далеко, а ему внезапно захотелось как можно скорее покинуть это помещение. Поэтому он решил сразу же приступить к делу.

Он вынул из папки фотографию и протянул хозяину.

– Вячеслав Михайлович, посмотрите на этот снимок.

Что вы можете сказать об этих людях?

Тимофеев взял протянутую фотографию. Внезапно его лицо исказила дикая гримаса. Турецкому даже стало не по себе, он и представления не имел, что человеческое лицо способно так быстро менять выражение– насмешливо-ироничная маска, которая была на лице хозяина все время, пока Турецкий с ним разговаривал, напрочь исчезла, и ее место заняли смертельная злоба, ненависть, какая-то животная ярость. Никаких сомнений относительно того, способен ли этот человек на убийство, практически не оставалось.

Прошло несколько минут. Тимофеев молчал, продолжая всматриваться в фотографию, как будто хотел кого-то испепелить взглядом. Наконец он оторвался от нее и, обращаясь к Турецкому, спросил:

– Ну и что вы хотите у меня узнать?

Даже голос у него изменился – не было каких-то дурашливых, смешливых ноток, он стал говорить ниже, более хрипло, своим настоящим голосом, которого уже давно никто не слышал.

– Я бы хотел от вас услышать все, что вы знаете, – ответил Турецкий, – или все, что вы захотите сказать.