Узы любви

Именно по этой причине Милисент возненавидела свое тело, оболочку, в которой была рождена и которую искренне презирала. Джоан не права! Так быть не должно! Она взрослая женщина, способная мыслить здраво и совершать разумные поступки. Она должна иметь право решать, как ей жить. Если мужчины выше и сильнее, это еще не означает, что они обладают более острым умом или сообразительностью. Это им только кажется.

— Разве Уильям так с тобой обращался? Изводил приказами и повелениями? — возразила Милисент.

— Уилл любил меня, — пояснила Джоан, — и делал все, чтобы мне угодить. Это и есть секрет счастья. Пробудить любовь в муже.

— Можно подумать, мне нужна его любовь! — фыркнула Милисент.

— Если он тебя полюбит, значит, захочет угодить, и у тебя будет больше свободы. Разве не видишь, как все просто? И я не сказала, что тебе обязательно отвечать ему такой же любовью, зато сама поймешь, как выгодно быть обожаемой женой.

— Возможно, если меня все-таки заставят пойти к алтарю. Но я по-прежнему намерена расстроить свадьбу. Папа дал мне месяц, чтобы привыкнуть к Вулфрику. Он считает, что я изменю свое мнение о женихе, но этому не бывать.

— Еще бы! — вздохнула Джоан. — Ты ведь и не пытаешься!

Милисент негодующе выпрямилась:

— Неужели ты желаешь, чтобы я вышла за него?!

— Дело не в этом. Видишь ли, в отличие от тебя я считаю, что свадьба все равно состоится и ничто не сможет ее предотвратить. Поэтому и желаю, чтобы ты нашла в браке счастье. Разве папа пообещал, что разорвет помолвку, если и через месяц ты будешь относиться к Вулфрику по-прежнему?

— Не совсем… но сказал, что мы сможем обсудить, как поступить.

— А по-моему, папа просто уверен, что ты передумаешь, и только по этой причине дал тебе отсрочку. Помни это, Мили, и постарайся увидеть в Вулфрике и хорошие качества.

— Это будет трудновато даже в самый солнечный день: он черен, как уголья.

Джоан сокрушенно прищелкнула языком.

— Неужели в нем все так уж плохо? На него приятно смотреть, он высок, красив, ни одного гнилого зуба, ни унции жира. Как ни суди, а в нем нет ничего дурного…

— Пока он не открывает рот или не поднимает кулак, — вставила Милисент. — И тогда кажется мне вонючей крысой.

Но Джоан, прежде чем сдаться, привела последний, наиболее веский довод:

— Самые свирепые звери только что не берут еду из твоих рук. Почему ты не способна сделать то же самое с твоим рыцарем?

Милисент с недоумением заморгала: такое ей никогда не приходило в голову.

— То есть укротить его?

— Вернее, приручить.

— Но он… он не животное.

Джоан закатила глаза:

— Послушать, как ты о нем говоришь, так можно вообразить, что он еще хуже.