6
0
Возможно, в тот день, когда я бросила его в лесу, Ксандер тоже почувствовал себя преданным, и именно поэтому с тех пор мстит.
Я понимаю — я все равно думаю, что могу. Я просто не могу притворяться, что это не влияет на меня или что я могу быть сильной.
На что вообще похоже быть сильной?
Это просыпаться по утрам и не смотреть на острое лезвие, которое я украла из кухни Мари? Улыбаться, общаясь с папой по FaceTime, хотя мне хочется крикнуть ему, чтобы он вернулся? Заставлять себя смотреть в зеркало, чтобы сделать макияж?
Или, возможно, смотреть в глаза своему рыцарю, а видеть незнакомца, смотрящего на меня в ответ.
Когда-то давным-давно он был моим. Сейчас он, что угодно, но не мой.
Туман становится гуще с каждым вдохом, обволакивая, как петля.
Впервые в жизни у меня нет ни сил, ни желания бороться с этим.
Мне абсолютно нечего терять, и мне есть от чего страдать.
— Какого черта, Кимберли? — мамин голос звучит как сигнал тревоги, прежде чем ее тень падает на меня в ванной.
Как маленький ребенок со сломанными крыльями, я подползаю, сажусь и смотрю на нее. Понятия не имею, как выгляжу. На мне пижама, а волосы собраны в беспорядочный пучок. Сегодня утром я нанесла тушь, чтобы ее можно было размазать по всему лицу. Я не стала проверять, потому что при мысли о том, что я увижу своё лицо, мне захочется все испортить.
Мама, однако, в своих дизайнерских брюках с рубашкой цвета хаки и туфлями на каблуках. Ее густые каштановые волосы элегантны и красиво завиты.
— Привет, мам, — бормочу я, затем прикрываю рот рукой.
Я пьянее, чем предполагала. Ой.
— Ты пила? — она качает головой и указывает на контейнеры с едой, полупустые пачки: — И что это за нездоровая пища? Что я говорила о похудении, Кимберли?
— Прости. — мой подбородок дрожит. — Мне жаль, что я тебя разочаровала, мам. Мне жаль, что тебе приходится торчать с кем-то вроде меня.
С каждым словом, слетающим с моих губ, слезы текут по щекам. Но это не только слезы. Они все, что я чувствовала с тех пор, как была ребенком.
Каждый раз, когда мама появляется на виду, я чувствую себя такой маленькой; я неправильно одеваюсь, неправильно дышу, неправильно веду себя.
Я существую неправильно.
— Если тебе жаль, исправь это. — она смотрит на меня свысока. — Будь достойна быть моей дочерью хоть раз в своей бесполезной жизни.
Я отчаянно киваю.
— Я все исправлю.
Она еще раз оглядывается, и ее губы сжимаются в тонкую линию, в отвращении, в разочаровании.
Мама не видит ни меня, ни шрама на виду, так как моя пижама с короткими рукавами. Она не видит слез, собирающихся в глазах, или криков, скрывающихся за этими слезами.
Она видит беспорядок, в котором застряла. Она видит кого-то, кто может разрушить ее имидж.
Это все, чем я была для нее с тех пор, как родилась, — обузой, чертовой ошибкой.
