7
0
— Тебя, ишак, бесполезно бить по голове! Ты знаешь об этом, тупая скотина?! А знаешь, почему?!
— Н… нет…
— Да потому что там сплошная кость! — выкрикнув это, Самохин влепил Василию затрещину, отчего тот завалился на рваный край осыпавшейся стены, и его вырвало.
— О, да ты полюбуйся на себя, свинья!
— Простите… — простонал Борщов, медленно поднимаясь.
— Ну так ты вспомнил, что случилось?
— Я… нет… не могу… я ничего не помню…
— А ты помнишь, что я тебе вчера велел? А?! Отвечай!
— Караулить… кажется… Красноторовцев…
— Кажется?! Ты, дерьма кусок, теперь даже не уверен в моих приказах?
— Нет… я просто… голова…
— И где они?!
Борщов вытаращил глаза на своего командира.
— То есть?
— Это ты меня спрашиваешь, баран?! Я велел подсыпать им желтый мох! А что ты сделал?!
— Я все так и сделал, товарищ майор…
— А я думаю, что ты, падла, ополовинил порошок. Часть себе оставил, скотина! А они ночью пришли в себя и свалили! Замок сломан! Бронетранспортера нет! В одной из старых лазеек они сломали кладку и вылезли наружу, чтобы посты не заметили! А что в это время ты делал? Ты валялся тут и смердел, урод вонючий!
— Я не помню… — всхлипнул Борщов.
"— Ну так я напомню тебе, мразота. Вот, записка этого Баграмяна, которую он оставил у себя на столе. Тут все черным по белому: «Мы с Диггером уходим искать туннель, который велел найти начальник. В Загорского просто бес вселился, весь на энтузиазме. Видимо, это выпитый с Борщовым алкоголь так на него повлиял. Хотя Рита Гжель сказала, что кроме алкоголя он употребил еще что-то. Судя по всему, желтый мох. Она пошла с нами, потому как теперь за Диггером надо медику приглядывать.
— Нет… я не помню… — дрожащим голосом проговорил Борщов.
— Но тебе оказалось мало того, что ты утаил от меня и должен был скормить красноторовцам. Ты еще и аптеку Гжелихи взломал!
— Нет…
— Нет?! Там шкафчик с препаратами взломан, и ботинок твой валяется!
— Нет… — Борщов схватился руками за голову и присел на корточки. — Нет… Не может этого быть… я не мог… это подстава какая-то…
— Гнида! — Самохин с размаху пнул Борщова в живот.
Несчастный завалился на бок и, свернувшись калачиком, зарыдал:
— Простите! Простите меня!
Весь мир, так четко выстроенный им, сейчас рушился прямо на глазах. Ему всегда казалось, что ключ к выживанию для него, это беззаветная, собачья преданность хозяину. И это всегда работало. Они пережили ту страшную катастрофу. Пережили главное лихолетье. И все для Василия шло хорошо, в рамках сложившихся условий. Он всегда был тенью и правой рукой своего хозяина.
