На санях

В комнате было темно, но в дверном проеме горели свечи. Там стоял papá с канделябром в руке.

— Кто позволил вам лечь? — зарокотал он. — И куда делись мыши? Я знаю, вы разжалобили кого-то из слуг! Немедленно говорите, кто посмел нарушить мой приказ! Я вышибу мерзавца на улицу!

Он шагнул в спальню и застыл. Глаза захлопали, уставившись на постель.

На подушке и на одеяле лениво шевелились разбуженные, но не испуганные мыши. Одна пристроилась у принцессы в теплой ложбинке под шеей.

— Вы… их больше не боитесь? — ошеломленно спросил батюшка. — Но… как?!

Девочке очень хотелось спать.

— Страх можно победить не только ненавистью. Есть другой способ.

Лотти зевнула. Бережно придерживая мышку, опустила голову на подушку.

— Покойной ночи, батюшка.

Его высочество на цыпочках вышел в коридор и тихонько прикрыл за собой дверь. Никто и никогда еще не видел кронпринца Пауля-Карла Вюртембергского таким растерянным.

Всё. Дальше нос не совать! Продолжение будет завтра.

А сегодня осталось еще вот что.

Иди к буфету. На самой верхней полке, куда ты с твоим росточком без стула не достаешь, сзади стоят восемь бутылок твоего любимого «Черного доктора».

И бокал с рисочкой. Это отмерено 150 грамм.

Наливаешь ровно столько, не больше и не меньше. Возвращаешься в комнату. Стелишь постель. Укладываешься. Медленно смакуешь. Гасишь свет и сразу засыпаешь.

Спокойной тебе ночи, любимая.

До завтра!

ВТОРОЙ ДЕНЬ

С добрым утром, любимая.

Ты права. Оно не доброе. Но оно всё равно утро. И впереди день, и нужно его прожить. «Зачем нужно? Кому нужно? Мне не нужно», — подумала сейчас ты.

Не рассуждать! Выполнять инструкцию. А кто не выполнит, тот не узнает, что дальше произошло с Лотти.

И не заслужит вечером лекарство от «Черного доктора»."

"Настроение сегодня — грусть, но не раздирающая, а просветляющая. И не надо качать головой. Иди, слушай кассету дальше. Там Бах-Марчелло, «Адажио ре минор». Ты всегда говорила, что мой вкус в музыке неразвит, что я способен воспринимать только классические шлягеры. Так и есть, от твоего Малера меня всегда клонило в сон. Так что не выпендривайтесь, гражданка, слушайте свой «Полонез Огинского». Это опять старый анекдот, который ты, разумеется, забыла, но пересказывать я его не буду.

У нас тут всё-таки не «Кабачок 13 стульев», а траурный сорокоднев. (Хотя полонез Огинского на мою банальную душу действует безотказно — как марш «Прощание Славянки». От первого я начинаю печаловаться о всех кораблях, ушедших в море, о всех, забывших радость свою. От второго почему-то сразу проваливаюсь в сорок первый год. Как я стою на улице, смотрю на колонну мобилизованных, по тротуару идут женщины, мне тринадцать лет, и я вроде причастного тайнам ребенка — глотаю слезы «о том, что никто не придет назад»).