На санях

Сестра заплакала, а Лотти опустила глаза и стала смотреть вниз, на носки туфель, чтобы не видеть перекошенного лица papá.

Туфельки были сатиновые, белые, но правая почему-то казалась темно-серой. Удивившись, Лотти чуть наклонилась.

Там, где полагалось быть бантику, свесив хвост, сидела серая тварь."

"— Мышь!!! — в ужасе взвизгнула Лотти, оттолкнулась от стола и отпрыгнула, да так резко, что золоченый стул с грохотом опрокинулся.

И все аккумулировавшиеся электрические флюиды разрядом молнии обрушились на нее.

— Что за истерики! — закричал papá. — Вы принцесса или рыночная торговка?! Учитесь владеть собой! Нет, мадемуазель, я сам научу вас! Вернее отучу! Я вытравлю из своего дома гильдбурггаузенский дух! Я не позволю моим дочерям превратиться в жалких червей вроде их матери! Госпожа Бурде, на сегодня уроки отменяются.

Я сам преподам Шарлотте урок, который она навсегда запомнит. Марш к себе в комнату, трусиха! И оттуда ни ногой!

Лотти кинулась к лестнице — прочь от бешеного крика, от разъяренного батюшкиного лица. И от мыши.

Взбежала в мансарду, хлопнула дверью, упала ничком на кровать и разрыдалась.

Обычно слезы приносили облегчение, но не теперь.

Зачем papá приказал не выходить из комнаты? Что за наказание он придумал? Когда он сказал, что сам преподаст урок, его глаза так сверкнули!

Неужели будет сечь, как это делают жестокие отцы? Но принцесс сечь нельзя! Их оставляют без еды. Их запирают в темный чулан. Герр Финек бил по пальцам линейкой. Бабушка Матильда, осердясь, могла дать пощечину.

Однажды Лотти видела, как батюшка в неистовстве сек хлыстом свою заупрямившуюся лошадь и всё не мог остановиться. Это было ужасно.

Мучительное ожидание длилось и длилось.

Лотти помолилась Богу, пообещав всегда быть очень хорошей девочкой, только пусть батюшка не сечет ее. Снова поплакала. Еще помолилась.

Наконец дверь открылась. На пороге стоял лакей Бенжамен. В руках у него был ящик с инструментами.

— Делаю, что приказано, — сказал он. И вздохнул.

В руках у него появилась короткая доска. Бенжамен приложил ее к дверному проему. Увидел, что длинновата. Отпилил лишнее. Потом, присев, ловко приколотил к полу, прямо над порогом.

— Зачем это? — дрожащим голосом спросила Лотти.

Слуга ответил:

— Мне запрещено разговаривать с вашим высочеством.

— Вы хотите меня здесь заколотить? Как в ящике? Но… зачем?

Она ничего не понимала. Если батюшка решил наказать ее заточением, почему просто не запереть дверь на ключ?

— Нет, мне велено приколотить только одну доску. И больше ни о чем не спрашивайте, — шепнул Бенжамен, поглядев с жалостью. Это было страшней всего.

Потом он ушел, и скоро перед дверью появился papá. Его брови были сдвинуты.

— Мадемуазель, — сказал принц негромким и оттого еще более грозным голосом.