12
0Анкетные данные пока не установил, но сто пудов какие-то инфанты. У них, в Седьмой английской, пролетариата не водится. Сисястая, конечно, тоже ничего, хотя вряд ли голубых кровей — батничек стремноватый. Но, как гласит русская народная мудрость: етиться — сгодится. У меня план такой. Когда погасят свет, начнутся танцы-обжиманцы, возьму принцессу за жабры. Пора. И ты, Маркс, давай не теряйся.
«Да ты похоже меня от Насти отруливаешь, советчик хренов. Насторожился, что она на день рождения пригласила и что долго по квартире водила», — подумал Марк. Мысль была лестная.
Все собрались у стойки, взяли бокалы. Марк цапнул бутербродик: слой сыра, слой салями, сверху оливка, и воткнута деревянная палочка. Называется «канапе», шик! В институте ничего не жрал, живот подвело.
— Обожаемая сестренция, — сказал старший брат, обхватив Настю за плечо. — Ты стала совсем большая. Двадцать один год — это уже настоящее совершеннолетие, даже у нас в Объединенных Арабских Эмиратах. Девице знатного рода по такому случаю дарят белую верблюдицу. Тебе, как ты знаешь, наш благородный родитель, да хранит его Аллах, тоже обещает подарить верблюдицу на окончание института — уж сама выберешь, какого цвета…
— Супер, — шепнул на ухо Савва.
— …Но на верблюде надо уметь ездить. Поэтому мы с Люсьенкой приготовили тебе подарок…
— Дим, ты же знаешь! Никаких подарков! — перебила его Настя.
— Спокуха, сеструха. Подарок нематериальный. Люсь, давай!
Жена брата (как их называют — сноха?) торжественно вынула перевязанный ленточкой конверт.
— Внеочередная запись на курсы вождения при — внимание! — хозотделе ЦК КПСС. Добыта через горячо обожаемого тестя.
— Сдашь с первого раза, там на экзаменах не режут, — сказала Люсьена, целуя Настю.
— Ну, выпьем за то, чтоб всю жизнь на хорошем верблюде кататься и ни разу не свалиться! — провозгласил брат. — Арабский тост.
Марк выпил, отправил в рот еще три канапешки: с белой рыбой, с красной икрой и с каким-то сладковатым паштетом. Настроение было угрюмое. Вы все тут по жизни на хорошем верблюде прокатитесь, по накатанной дорожке, по золотому песочку.
Ослепительный брательник со своей ослепительной цековской половиной попрощались с Настей — они отправлялись на какой-то свой, наверняка тоже ослепительный сейшн.
"Уходить надо, мрачно думал он, наливая из бутылки белого вина — какого-то непростого, французского. На кой мне эти эмпиреи. Настя, конечно, волшебная, да не по Сеньке шапка. Нечего себя растравливать. Начнутся танцы, Сова станет ее лапать и облизывать. Видеть это будет невыносимо.
— Божок, давай живой музон! — крикнула герла, которую Богоявленский назвал страхолюдиной.
