7
0
Я все говорю-говорю-говорю, а боль внутри только множится. Мысль, что я могу его потерять, убивает меня, мешает вдохнуть, делая бессмысленным все вокруг.
— Сереж, не уходи, — повторяю опять. — Я же ждала тебя все эти дни. Знаешь, почему?
Всхлипываю, неэстетично шмыгаю носом, жмурюсь от подкатывающий истерики.
— Я так ждала, что ты приедешь. Боялась страшно рассказывать тебе новость, но в то же время ждала. Ты не думай, я не специально. Должна была догадаться, что этим все кончится, если… Хотя о чем я? Ты же всегда был аккуратен вроде бы, — вздыхаю, снова утыкаюсь лбом в его плечо.
Как бы мне хотелось, чтобы он сейчас открыл глаза и обнял меня.
— Сереж, я беременна, — тихо шепчу. — Это пока секрет. Никто не знает. Я даже Демьяну не рассказала. Тест не делала, конечно. Нам же нельзя было никуда ходить, даже в аптеку. Но мне кажется, что это правда. Что у нас с тобой будет малыш. Такой же как ты — сильный, смелый, настоящий.
Отстраняюсь смотрю на его бледное лицо. Какой же он…
— Ты только вернись ко мне, ладно? К нам. Я тебя люблю. Прости, что не сказала об этом раньше. Прости меня, дурочку. Я такая глупая…
Мне нечего больше добавить. Кажется, внутри у меня теперь пустота. Я все, что есть, отдала ему. Прислоняюсь лбом к его плечу в который раз.
— Сережа…
Не знаю, сколько так проходит времени, но писк сбоку становится громче, прерывается. Я дергаюсь, испуганно глядя на Севера. И практически тут же звуковой сигнал меняется на еще более тревожный, точно сигнализируя, что происходит что-то плохое.
Дверь палаты открывается, и вбегают двое врачей — на их лица тревога. Меня вынуждают уйти, хотя я сопротивляюсь. В итоге оказываюсь на лавочке в коридоре. Обессиленно смотрю перед собой. И молюсь. Отчаянно молюсь за любимого мужчину.
38 Север
Голос в темноте мешает окончательно вырубиться.
Голос знакомый до мурашек. Хотя какие к чертям мурашки в этой гребаной тьме?
И все же этот тихий голос резонирует, откликается, растекаясь отравой под кожей.
А может, и не отравой вовсе, а наоборот — живительным эликсиром?
С каждым новым словом дышать становится все сложнее. Боль возвращается, и раскрашивает все рецепторы с маниакальной одержимостью.
Боль значит жизнь.
Эту суровую правду я усвоил еще в детдоме. Когда били, когда дрался, боль всегда была рядом. Из нее состояла моя жизнь."
"Бей или сдавайся и огребай. Так себе выбор. И второй вариант никогда не был моим.
Я дрался всегда до последнего, до криков, до кровавых соплей, выбитых зубов.
Но в этот раз сил биться почти не осталось.
Я почти готов к тому, что чертова тьма заберет меня окончательно. И только тихий, знакомый до этой чертовой боли голос не дает мне окончательно отрубиться.
“Сережа”...
Собственное имя полосует нервные окончания.
