Мой ненастоящий

— И какой же у Карима Давидовича любимый сорт чая? — испытующе спрашиваю.

Я не боюсь оказаться обвиненной в паранойе. После Городецкого я вижу подвох даже в том, что на меня косо посматривает дамочка восточной наружности в дальнем углу гостинной этого на диво неуютного дома.

— Никакой, — белозубо улыбается девушка, — он терпеть не может чай, но согласно предписаниям врача согласен терпеть элитный ассам или дарджилинг. Очень педантичен и отличает сорта чая по запаху. Пьет чай с добавлением сахара, но не размешивает его, чтобы сладость усиливалась по мере приближения ко дну.

Я смерила девушку еще одним изучающим взглядом. Да, пожалуй, ассистентка из неё действительно неплохая. По крайней мере, вкусовые пристрастия своего босса она хорошо знает.

Где ж ты была раньше, когда он выносил мне мозг из-за этого дурацкого чая?

— Так я вас провожу? — с искренней надеждой в голосе осведомляется девушка. — Карим Давидович ждет…

— Да, ведите, — я решаюсь, в кои-то веки, быстро.

Интересно, что мне хочет сказать мой новоиспеченный тесть? Или свекр? Совершенно не собиралась замуж, даже не в курсе, как оно вообще правильно!

33. Маргаритка

На втором этаже гостей нет. Их отсекают выставленные на лестницах парочки мордатых амбалов. Впрочем, я даже не оглядываюсь.

Просто молча иду за ассистенткой Карима Давидовича, глядя только в её затылок.

— О чем твой хозяин хочет со мной поговорить?

— Он расскажет вам сам."

"Что ж, попытку разведать поле боя можно считать проваленной, но как говорится, попытка — не пытка.

Балкон на втором этаже дома Тагира Давидовича просторный, полукруглый, открытый.

Мое внимание тут же занимает инвалидное кресло, стоящее у самых перил балкона. Сухощавая рука, лежащая на джойстике управления.

— Карим Давидович… — покашливает девушка, явно желая отчитаться о нашем с ней появлении. Короткое движение руки, властное и емкое, заставляет её замолчать на полуслове.

— Я знаю, что вы пришли, Василиса, — звучит строгий голос, — я услышал ваши каблуки, еще когда вы поднимались по лестнице. Оставь нас.

Да, каблуки у Василисы действительно громкие. Я слышу, как они удаляются, даже вопреки музыке, доносящейся с нижнего этажа. Хотя, наверное, дело в том, что мой напряженный слух сейчас готов цепляться за любой звук со стороны Карима Давидовича, все прочие смазывая, как не имеющие значение.

Он молчит. В тяжелом дыхании слышатся едва слышные сипы.

— Вы просили меня прийти, — я пытаюсь начать разговор, когда каблуки Василисы перестают быть слышны.

В ответ — ничего. Он даже не разворачивается ко мне. Не удостаивает вниманием, хотя я знаю, что уж такие вещи ему точно подвластны.

Я подхожу ближе, останавливаюсь рядом — у красивых резных белых перил балкона, любуюсь открывающимся видом.