Мера бытия

Прослежу лично!

За утро она успела сорвать голос и теперь говорила хриплым басом, переходящим в шипение. Напиться горячего чая или просто помолчать несколько минут не было никакой возможности. За полуторкой подкатила ещё машина, следом санитарный фургон. Потом она потеряла счёт раненым и перестала различать лица, видела только красную кровь, белые кости и чёрные ожоги.

— Эй, санбат! Принимай новеньких!

Весь день Лера бегала из палатки на улицу, от сортировки к хирургии и перевязочной. В первую очередь надо заняться тяжёлыми, вывести из шока, перебинтовать, наблюдать. Под руки толкались легкораненые. Они просили пить, курить, ругались, требовали отправки на фронт.

Улучив секунду, она дёрнула за полу халата хирурга Клокова:

— Товарищ капитан, Евсей Иванович, прикажите ходячим освободить палатку — у меня голоса нет.

Зычный баритон Клокова ненадолго расчистил тесное брезентовое пространство с переносной печуркой в углу. Стало видно, что вся палатка сортировки забита под завязку — носилки поставить некуда.

«И это ещё не предел, — подумала Лера, — при наступлении всегда много потерь».

У входа по-звериному выл обгоревший танкист. Лера кинулась колоть ему пантопон, он посмотрел на неё глазами, чёрными от боли:

— Да кололи уже, не помогает.

— Это противошоковое. Потерпи, родной, сейчас врач освободится.

Санитары снова внесли носилки.

— Куда их, товарищ военфельдшер?

Лера поискала глазами место:

— Попробуйте пристроить за печурку, там раненые уже готовы к отправке. А тех трёх, у двери, переводите в операционный блок.

Она кинула беглый взгляд на носилки и удивилась, потому что вместо военного санитары принесли женщину в гражданской одежде. Слипшиеся от крови волосы прикрывали лоб и часть лица, по которому разливалась смертельная белизна. Руки с красивыми длинными пальцами были сложены на груди.

— Кто это? Откуда?

— Говорят, местная, случайно попала под артподготовку.

Смочив бинт, Лера наклонилась над женщиной и откинула прядь волос. Где-то она уже видела эти черты с упрямо стиснутым ртом, застывшим сейчас в тяжёлом молчании. С опытом фронтового медика Лера безошибочно определила, что женщина обречена, но всё же сказала дежурное: «Я скоро к вам подойду. Подлечим и отправим в госпиталь».

Раненая не пошевелилась и открыла глаза лишь тогда, когда сквозь шум суеты прорвался крик хирурга:

— Лера, Гришина, быстро сюда! Остановка сердца!

* * *Лера Гришина? Не может быть! Кто-то сказал: Лера Гришина?

Нечеловеческим усилием воли женщина на носилках заставила перебитые позвонки повернуть голову влево, чтобы увидеть девушку-военфельдшера. С полу ей было видно только спину в белом халате и часть щеки.