Мера бытия

Его лицо горело неземным вдохновением, словно бы на клиросе пели не три женщины с лицами старушек, а хор ангелов.

Восемнадцатое июля, Сергиев день! В этом году Варвара Николаевна ждала его с особым трепетом. Дома накрыт торжественный стол. Вечером придут гости — Катенька и давняя подруга, вместе с которой пережили немало горя. После смерти своего командира взвода Катенька осунулась, похудела, а один раз Варвара Николаевна заметила, что она тайком смахивает слёзы.

Свечей не было, но лампадки у икон горели — капли масла приносили прихожане. На блюде для сбора приношений лежала груда золотых украшений для нужд армии. Варвара Николаевна не удивилась, потому что, начиная с блокадной зимы, так случалось всегда, когда бы она ни зашла. В прошлом месяце она тоже отнесла сюда своё обручальное кольцо, словно отсекая от себя озлобленность против гибели мужа.

Хор пел светло и радостно, пробивая насквозь жёсткую скорлупу душевной боли и скорби. Прочь грусть, прочь уныние, сегодня Серёженькин день рождения и именины. Варвара Николаевна дала себе слово встретить праздник с хорошим настроением. Катюша пообещала ей, что Серёжа обязательно вернётся, и она почему-то сразу поверила этой невысокой девочке с серыми, озёрными глазами. Хорошую подругу выбрал сын, верную и отважную.

Хотя для улыбки потребовалось усилие, Варвара Николаевна согнала с лица выражение отчаяния и приложилась к иконе Сергия Радонежского, Серёжиного покровителя. Коснувшись доски, сухие губы ощутили нежное тепло, как если бы она касалась щеки сына. И снова заныло, заболело внутри: где её мальчик, жив ли?

Варвара Николаевна вгляделась в умиротворённый лик Преподобного как раз тогда, когда по нему скользнул тонкий луч света, и она вобрала лучик в своё сердце, как добрый знак — жив Серёженька.

На память пришёл последний довоенный день рождения сына. Тогда она крепко выпила, да что уж лукавить — напилась почти до бесчувствия и проснулась от прикосновения рук Сергея, когда он вёл её до кровати.

Передёрнувшись от отвращения к себе, Варвара Николаевна закрыла лицо ладонями. Её била дрожь от раскаяния и невозможности прямо сейчас встать на колени перед сыном и покаяться за то, что не выдержала ареста мужа, сама сломалась и чуть не сломала Серёжину жизнь. Война всё исправила, одним разрывом бомбы перекрасив белое в чёрное, а чёрное в белое.

Выходить из церкви не хотелось. Варвара Николаевна подумала, что могла бы стоять под иконами целый день, глядя, как надежда и вера высветляют глаза людей. Многие плакали, но было видно, что слёзы, пролитые в храме, приносят им облегчение.