Мера бытия

Когда-нибудь про спектакли в блокадном городе станут говорить как о непостижимом проявлении силы духа.

С трудом встав на колени, Варвара Николаевна подкинула в топку разломанную раму от картины. Сам натюрморт с кувшином огненных роз сгорел в прошлый раз. Картину с розами выкопали из-под обломков соседнего дома, она отсырела и при сгорании ужасно воняла. Приятное тепло от огня сразу согрело озябшие руки. Всем хороша буржуйка, но быстро остывает.

С сожалением закрыв топку, Варвара Николаевна сняла с плиты чайник и положила вместо него пару кирпичей. Потом их можно будет сунуть в постель под одеяло, чтобы хоть немного прогреть стылые матрац и простыни.

Её мысли снова вернулись к театру. Там тоже было холодно. Публика сидела не раздеваясь, в пальто и шубах, а когда актёры пели, изо рта у них шёл пар. Зал был набит битком. Впереди Варвары Николаевны расположилась высокая старуха в фетровом шлеме, почти полностью заслонявшим обзор сцены. Чтобы следить за действием, приходилось постоянно отклоняться в сторону, выискивая просвет между зрительскими головами.

В конце первого действия офицер, сидевший сзади, деликатно дотронулся программкой до её плеча и попросил:

— Девушка, не крутитесь, пожалуйста, а то мне не видно.

Девушка! Варвара Николаевна сочла его слова за издёвку.

— Можно подумать мне видно! — некрасиво огрызнулась она, тут же раскаявшись в своей грубости. Может, этот военный прямо из театра уйдёт на фронт и спектакль будет последним светлым воспоминанием в его жизни.

В перерыве они оказались рядом. Судя по седому ёжику волос и резким морщинам у рта, офицеру было за пятьдесят. В войну трудно определять возраст. Варвара Николаевна обратила внимание на мешки у него под глазами, решив, что это признак недосыпания, и на свежую повязку на левой руке.

Хотя Варвара Николаевна смотрела вскользь, как будто бы в сторону, офицер перехватил её взгляд и приблизился. Он него пахнуло смесью табака и одеколона.

Он улыбнулся, и улыбка у него оказалась хорошей, светлой.

— Я в первый раз в Ленинграде.

Промолчать казалось неудобным, и Варвара Николаевна вежливо поинтересовалась:

— Да? А вы откуда?

— Сейчас из-под Москвы, но вообще я сибиряк, инженер-дорожник. Откомандирован в распоряжение Ленинградского военного округа.

«На Ладогу, к Серёже», — скорее сердцем, чем разумом поняла Варвара Николаевна, и этот незнакомый военный ей сразу стал симпатичен и близок, как было дорого всё, что имело отношение к сыну.

В фойе стоял гул от множества голосов. Мимо проходили исхудавшие или отёкшие люди, но здесь на их лицах не было печати отчаяния. Театр завораживал, увлекал, дарил забытую радость. Неудивительно, что театральные билеты на чёрном рынке шли по цене куска хлеба.