Леший в погонах

Остановившись, он распряг лошадь, давая ей возможность попастись, а сам разжег костер, согрел воды, поставил разогреваться банку с тушенкой. Когда ужин был готов, он стал будить Катю, но девушка только стонала и не открывала глаз. Тогда Коган обнял ее за плечи и, усевшись рядом, стал осторожно поить из ложки горячим сладким чаем. Щеки у раненой немного порозовели. Коган подумал, что неплохо бы осмотреть ее рану, но сейчас темно и он ничего не увидит. Только разбередит рану, отрывая присохшую повязку. «Ладно, – решил он, – утром посмотрим». И он улегся рядом с Катей, обняв ее и накрывшись вместе с ней тулупом.

Он чувствовал, как все тело девушки горит, как она вздрагивает во сне."

"Борис лежал и смотрел на звездное небо, видневшееся между кронами высоких деревьев. Что-то шевельнулось в душе. На миг ему почудилось, что он и правда лежит со своей дочерью, пытаясь согреть ее, помочь ей. «А ведь я ей гожусь в отцы, – думал он. – И у меня могла быть такая вот дочка. Такая же смелая, такая же сильная. Которая так же, как и я, любит свою Родину и готова отдать за нее жизнь. Но лучше не думать о войне, а думать о мирном времени».

Глава 7

Буторин сидел в задней кабине легкого самолета У-2. Он смотрел в темноту внизу под крыльями, а в голове билась одна мысль, в голове крутились слова дежурного по аэродрому, который в последний момент подбежал к самолету и крикнул: «Полста первый не долетел до точки. Исчез в пути. Время вышло, горючее у нее кончилось час назад!»

Час назад. Борис вылетел на том самолете и не долетел. Неужели вот так просто он погиб? Ведь сколько они прошли вместе, сколько всего было, и так вот просто… Но ведь мы все и всегда знали, что можем умереть.

Война, и никто легких и безопасных операций не обещал. Все на пределе. На пределе возможного, на пределе человеческих сил, на пределе здравого смысла. Группа за несколько лет сработалась, сроднилась. Ведь понимать друг друга стали с полуслова, с одного взгляда… Буторин помотал головой: «Что я разошелся, с чего я взял, что Борис погиб? То, что самолет не долетел, еще ничего не значит. Эти фанерные этажерки садятся где хотят и взлетают оттуда, откуда взлетать, кажется, невозможно. Все будет нормально, Борис не таков, чтобы так запросто дать себя угробить».

Самолет тряхнуло так, что Буторин едва не прикусил язык. «Так тебе и надо, – со злорадством подумал оперативник. – Нечего мрачные мысли плодить! Думать надо о приятном, о полезном. Вообще-то о деле нужно думать, а не мрачными мыслями себя изводить. Что-то я стал сентиментальным. Старею, что ли?»

Летчица подняла руку в кожаной перчатке с крагами и, выставив большой палец вниз, показала, чтобы пассажир прижался ухом к раструбу переговорного устройства.

– Товарищ майор, грозовой фронт впереди.