Леший в погонах

И когда русские сломали две осинки и, продев в рукава куртки убитых поляков, сделали носилки, на которые положили Николая, он безропотно подчинился и взялся за ручки носилок. Буторин шел следом и думал о том, что рассказал поляк. Вполне могло такое быть. Колонна уходит на запад, сзади на пятки наступают советские части, прорываются танки, а с неба вдруг сыплются бомбы, штурмовики уничтожают колонну. Вполне можно представить себе людей, которые бросились от бомбежки в лес и решили, что следом идут танки. А потом забились в самую глушь и не знают что делать. Может, послали разведчиков, чтобы добрались к своим или просто оценили ситуацию.

А разведчики не вернулись. Реально? Вполне. Значит, британские хозяева польской Армии Крайовой узнали о похищенном архиве гестапо. Могли узнать от своей агентуры? Вполне. Мы же узнали!

Николай трясся на носилках, стискивая зубы и пытаясь уменьшить тряску, силясь как-то придерживаться руками за жерди. Будан шел рядом и тихо приговаривал:

– Терпи, Коля, немного осталось! Сейчас к нашим доберемся, и Маша облегчит твое состояние, обработает рану! Потерпи, друг!

Глава 9

Они перетаскали уже почти сотню кирпичей, высушенных на берегу, когда Коган, пожалев ребят, объявил перерыв, и они упали на поляне на траву, подставляя солнцу потные на груди рубахи и лица.

– Ну-ка, расскажите, что за немец такой у вас тут похоронен?"

"– Вроде шофер он, – нехотя стал рассказывать Митяй. – Мы тогда с дороги ехали с нашими женщинами. Там колонну в прошлый раз разбомбили, продукты остались, вещи кое-какие. Мы с Прошей были и три женщины наши из лагеря. Ну и телега, конечно. Дорога так себе, второстепенная. Набрали мы кое-чего, и назад. А потом увидели в лесу немецкую машину.

Фашисты, видать, от бомбежки спасались и в лес с шоссе свернули. Ну и гнали, пока в пень не врезались. Немец этот Отто за рулем был. Без сознания, крови много потерял. А женщина головой ударилась. И дети – двое мальцов меньше десяти лет. Ревели на весь лес. Бабы наши пожалели детей и женщину и на телегу их забрали. Думали, что женщина наша. А она вроде как в бреду металась, стонала. Немец как мертвый валялся, а дети плакали, нас боялись. И… ну, по-немецки, значит, кричали. Мы с Прошкой в школе немецкий учили, кое-что поняли. Поняли, что немцы они. А бабы наши сопли распустили, в слезы сразу. Мол, немцы, не немцы, а ведь дети же. Помрут в лесу от голода и хищного зверья. Грех, мол, это – оставлять их.

– Ну, ну, – рассмеялся Коган. – Что ж ты так пренебрежительно о женщинах и женских слабостях. Они всегда такими были, им природой назначено жизнь хранить, оберегать и взращивать. Ничего удивительного, что чужих детей пожалели. Дети, они и в Африке дети.

В отличие от Митяя, Прохор о немецкой женщине и детях говорил спокойно, рассудительно.