3
0Иногда папа быстрым шагом входил в детскую, быстро целовал меня в щеку, кололся ужасно небритыми щеками и бормотал:
– Спишь, Рыжик? Давай просыпайся.
Он вытаскивал меня из-под одеяла, тащил полусонную в гостиную, полную веселых, слегка хмельных людей. Мамочка, всегда трепетно соблюдавшая режим, не протестовала, а только смеялась. Папа ставил меня на табуретку и оповещал:
– Прошу любить и жаловать, Ефросинья, наследница. Ну, Рыжик, прочитай нам стихотворение.
Щурясь от яркого света и поддергивая сползающие пижамные штанишки, я покорно заводила:
– У лукоморья дуб зеленый…
Получив свою долю оваций и пригоршню шоколадных конфет, я, горя от возбуждения, неслась в детскую. Мне было хорошо известно, что там, у кроватки, сейчас лежит подарок. Ожидания всегда оправдывались. Сюрприз находился у изголовья. Один раз – блестящая цигейковая шубка с капором и муфтой, в другой – прехорошенькая плюшевая собачка, в третий – кукольный домик с мебелью, занавесочками, посудой на кухне и даже крохотным ночным горшочком под розовой кроваткой…
– Слава богу, – говорила мама потом, – полигон отпустил.
Но бывали другие дни. Утром, уходя в школу, я находила отца чернее тучи на кухне возле пепельницы, полной окурков. Он даже не здоровался со мной и мог довольно грубо сказать:
– Ну чего уставилась, иди в школу!
Мамочка, вздыхая, застегивала на мне пальтишко и бормотала:
– Не обижайся, доченька, это все полигон…"
"Иногда таинственный полигон снился мне в виде огромного бородатого грязного мужика, бегущего за отцом. Бедный папочка изо всех сил пытался увильнуть от чудища.
Но оно, размахивая ножом, неслось за ним.
Последний раз слова о нашем враге я услышала на папиных похоронах. Шел 1979 год, мне стукнуло восемнадцать, но, будучи невероятно инфантильной, я так и не задумывалась: а где же зарабатывал папа деньги на нашу безбедную жизнь?
Хоронили отца на Новодевичьем кладбище. Возле глубокой могилы выстроились солдаты, готовые отдать прощальный салют. Стояла жуткая жара, такого невероятно знойного августа Москва до сих пор не знала. Гроб с телом папы установили на специальном гранитном постаменте. Нас с мамочкой посадили рядом, на жестких стульях. Начались речи. «Безвременно ушедший», «светило науки», «генерал от математики»… Слова лились и лились, не имея уже никакого значения… Мамочка изредка глубоко вздыхала, судорожно шепча: «Полигон… Его убил полигон». Потом вдруг она вытянула руку и, указывая на гроб, дико закричала:
– Стойте, он жив, жив! Смотрите – плачет!
Последнее, что увидела я, перед тем как грохнуться в глубокий обморок, были крупные слезы, вытекающие из-под плотно склеенных век того, что еще недавно было моим отцом.
