Лозоходец

Видно, молока от голода было совсем немного. Ребёнок заходился плачем, успокаивался ненадолго и принимался заново кричать. Мать сняла с головы платок, принялась пеленать младенчика в сухое. Сверху обернула шалью, уже подмокшей, но всё же тёплой. Расстегнула короткий тулупчик, прижала дитя, стараясь согреть своим теплом. Позади неё жались друг к дружке старшие ребятишки.

– Как тебя зовут? – пересел я к ней поближе.

– Нюся, – ответила та, недоверчиво поглядывая на меня.

Я расстегнул свой тулуп и протянул ей:

– Держи, не то околеете к утру.

– А ты как же? – изумлённо смотрела она на меня.

– Дай мне свой тулупчик, как-нибудь перебьюсь.

Она не стала спорить и отказываться, быстро разделась, завернулась в мою одежду, протянув мне свою. Как мог прикрылся от холода.

Мой тулуп был велик даже мне. Женщина, прижав к себе грудничка, завернулась в него, как в широкое одеяло. Под полами устроились старшенькие, положив головы матери на колени. Скоро всё семейство задремало.

– Дурак, – глядя на меня, процедил солдат, которому выпал жребий охранять нас, – помрёшь от своей жалости.

Отвечать ему не стал, отвернулся к телеге и попытался хоть немного поспать. За ночь сомкнуть глаз так и не удалось. Слишком тревожно было на душе, а холод донимал с каждым часом всё сильнее."

"Под утро, вконец окоченев, я поднялся и принялся разминаться, чтобы разогнать кровь и хоть немного согреться.

– Чего ты тут пляшешь? – приблизился ко мне хмурый вояка.

– Греюсь, – ответил я, зубы отстукивали дробь, тело стало непослушным.

Нюся, открыв глаза, встрепенулась, подняла детей, забрала свой тулупчик и протянула мне мой.

– Возьми, мы согретые, сам не помёрзни.

Теперь уж и я отказываться не стал, покрепчавший мороз знобил тело, казалось, добрался даже до позвоночника.

Проснулись остальные под окрики солдат, и снова потянулась дорога. Устин раздал нам по два сухаря, все понимали, скудный провиант, доставшийся чудом, надо растянуть до города. Даже дети не просили добавки, шли обсасывая и понемногу обкусывая свои крошки, растягивая удовольствие. Собирали по обочинам слежавшийся снег, хотелось пить. Женщины отдавали его детям. Конвойные закрыли на это глаза, понимая, что по-другому мы до города просто не дойдём.

На третий день показались предместья, завидев солдат, люди прятались по домам, осторожно наблюдая за нами из окон.

Мы прошли мимо окраинных изб, вышли на широкую улицу, что вела, как я понял, к городской тюрьме. Народ глазел на нас, замолкая при нашем появлении, женщины потихоньку крестились, мужики хмурились, понимая, что завтра может дойти очередь и до них.

Наш путь пролегал мимо небольших торговых рядов, когда где-то сбоку раздался крик:

– Утоп! Мальчонка утоп!

Народ заволновался, зашумел, солдаты замедлили шаг.