4
0
Сразу перехотелось есть и сделалось плевать на дождь. Я подошла к побратиму и взяла его под руку. Он постучал меня тяжелой пятерней по затылку:
— Расстроился, Леня? Я тебя понимаю: куш сегодня можно было сорвать немалый, ты шел один к десяти. Твой Кацман, поди, застрелился с горя.
— Не в деньгах дело, Ваня. Это ведь моя самая крупная победа за всю жизнь. Первая! А я не могу ее отметить с товарищами. Мне не на что! — я ткнулась лбом в черное плечо. Повезло, что дождь сыпет без перерыва. Слез обидных и злых не угадает никто.
Кей-Мерер подошел к нашей компании последним.
— Командир, давай скинемся человеку на праздник! Закажем пивка и жареных колбасок на всех, — сказали Питер и Пауль, — парни давно в казарме ждут.
— Насчет пива и колбасы, согласен. Надо отметить отличную работу эскадрильи. Организуйте, — он прошел мимо меня без всякой реакции. Дуется, это понятно. Остановился возле Эспозито, — Что касается курсанта Петрова, то это больше не моя проблема. Да, комэск?
— Лео, ты переходишь в мое отделение. Будешь стрелком на рапторе, — улыбнулся пограничник, — садитесь в машину, парни.
— Я не понял! — я не поняла. Я поверить не могла. Живого человека вот так просто, словно запасное колесо или …
— Как так! Ло в нашей тройке! — братья отказывались верить, — он же замыкающий.
— Что тут непонятного? — теперь барон стучал пальцами в черных перчатках по брезенту крыши вранглера, сгоняя дождевую воду в сторону от себя, не смотрел на нас, — мне не нужен идиот-акробат, Эспозито нужен стрелок. Мы поменялись.
— На что? — спросила я глухо. Зачем мне это знать? Но все-таки! Мне не хватало пары слов, как контрольного выстрела в душу.
— Не знал, что должен перед тобой отчитываться, Петров, — он обернулся и уперся взглядом в меня. Скривил рот в неприятной новой манере, типа улыбался. Не в первый раз для меня лично. — Хорошего вечера.
И уехал. Близнецы глядели виновато. Эспо звал всех к себе в машину. Ваня что-то говорил про буржуев. Дождь шел, как заведенный. Я обняла себя за плечи, кивала или махала башкой из стороны в сторону. Я не хотела видеть их всех. Сам мужской их, армейский запах вызывал во мне тошноту. Я побрела по плохо различимому в ночи асфальту на яркий свет блестящих электричеством окон школы.
Изя горевал над проигрышем так безутешно, как будто у него умер близкий человек. И мне же пришлось его утешать, выслушивать все эти бесконечные «что было бы, если бы». Мы пили до глубокой ночи нескончаемый португальский портвейн.
