1
0Удавались нам только стейки медиум-рейр, потому что быстро — они были готовы на той стадии, когда мы еще не погружались в совершенное горячее безумие, делавшее нас глухими и слепыми и… как называется то состояние, когда даже обугленный кусочек мяса, чадящий на весь дом, не чувствуешь?
— Договорился на работе об удаленке и отправился путешествовать. Зимой Азия, летом Европа. Если не выпендриваться и жить в хостелах, можно долго не возвращаться. Иной раз жилье выходило дешевле, чем снимать квартиру в Москве.
— Как тебе удается так прогибать работодателей? Я пыталась хотя бы один день в неделю работать дома, фиг там.
— Мне просто нечего терять. А им есть что. Меня. О, это было круто. Я познакомился с обалденными людьми, стал ходить на приемы в российских посольствах. В основном, пожрать.
— Вот тоже, как, ну как ты это делаешь?!
— Ну. Fake it till you make it. Или, как говорил Сальвадор Дали: «Гением можно стать, играя в гения, надо только заиграться». Я, конечно, не гений, но понтоваться люблю, умею, практикую.
— О, я помню как ты при знакомстве мне лапшу вешал, что у тебя дома целый холодильник, забитый мартини.
— Сты-ы-ы-ы-ыдно-то как… Зачем ты мне напомнила? Какой смысл хранить мартини в холодильнике?
— Вот-вот.
— Как ты вообще связалась с таким долбоебом?
— Не знаю, солнц. Любовь зла.
— А я козел. Да понял, понял…
Заново изучать тела друг друга. Узнавать старые шрамы — вот здесь на предплечье у него — мамина кошка решила вскарабкаться и не удержалась. Разодрала так глубоко, что кровь хлестала еще долго. Вот он шрамик.
И здесь на голени — это он нырял в детстве и об камень…
Мой от аппендицита.
А вот у него новый, здесь, под волосами.
— Откуда?
— Вечером поздно возвращался.
— О, господи.
— Да, не только девочкам опасно, оказывается. Хотя, может, не стоило светить последний айфон.
Он смотрит на меня жадно и жарко, а я смущаюсь. Вот здесь складки, а здесь животик, и грудь почему-то не стоит как в двадцать два.
Закрываюсь руками, но он отводит их, и я вижу, как его член дергается и мгновенно наливается кровью, и твердеет, хотя только что мы закончили очередной раунд и собирались в душ, пока не увлеклись топографией кожи.
И эта его реакция меня утешает почему-то.
Я начинаю чувствовать себя красивой даже без зеленого платья, без туфель на каблуках, без чулок…
Такой, как есть, естественной и несовершенной.
Наверное, именно в этот момент я наконец верю, что он и правда все еще любит меня.
— Жил с кем-то?
— Лесь…
— Да брось. Расскажи.
— Она была очень набожная. Между нами всегда был ее золотой крестик. Всегда, Лесь, представь. Хотели пожениться и обвенчаться, чтобы не жить в грехе.
— Что же вас остановило?
— Представь себе, исповедь. Кто же знал, что там тоже надо говорить то, что от тебя ждут, а не от души? Я и сознался.
