15
0
В одиннадцать часов того же вечера Эркюль Пуаро вошел в дверь, над которой скромно, по одной, вспыхивали неоновые буквы. Джентльмен в красном фраке впустил его и взял у него пальто. Он жестом указал ему на широкий пролет лестницы, ведущей вниз. На каждой ступеньке была написана фраза. Первая гласила: «У меня были благие намерения...» Вторая: «Сотрите написанное и начните заново...» Третья: «Я могу бросить это в любой момент, когда захочу...»
– Благие намерения, которыми вымощена дорога в ад, – оценил эти надписи Эркюль Пуаро. – C'est bien imaginé, ça![54]
Он спустился по лестнице.
Слева, в некоем подобии мраморного грота, сидел самый большой и самый уродливый пес, какого только доводилось видеть Пуаро! Он сидел очень прямо, суровый и неподвижный. Возможно, с надеждой подумал сыщик, он не настоящий. Но в этот момент пес повернул свою злобную и уродливую морду, и из глубин его черного туловища послышалось низкое, рокочущее ворчание. Это был устрашающий звук.
И тут Пуаро заметил декоративную корзинку с маленькими круглыми печеньями для собак.
Именно на них был устремлен взгляд собаки. Еще раз послышался низкий рык. Эркюль Пуаро взял одно печенье и бросил его огромной собаке. Тот разинул красную пасть, раздался лязг мощных захлопнувшихся челюстей. Цербер принял подачку! Пуаро вошел в открытую дверь.
Зал был не очень большим. В нем стояли маленькие столики, посередине была площадка для танцев. Его освещали маленькие красные светильники, на стенах виднелись фрески, а в конце, у бара, находился большой гриль, у которого трудились повара, наряженные чертями, с хвостами и рогами.
Все это Пуаро успел заметить прежде, чем к нему со всей непосредственностью своей русской натуры бросилась графиня Вера Русакова, в роскошном красном вечернем платье.
– Ах, вы пришли! Мой дорогой... мой самый любимый друг! Как я рада снова видеть вас! После всех этих лет – стольких лет... А сколько прошло лет? Нет, мы не скажем сколько! Для меня все это было вчера. Вы не изменились, вы ни капельки не изменились!
– И вы тоже, chère amie![55] – воскликнул Пуаро, склоняясь к ее руке.
Тем не менее теперь он хорошо видел, что двадцать лет – это двадцать лет. Графиню Русакову можно было без всякой жалости назвать развалиной. Но она была по крайней мере живописной развалиной. В ней по-прежнему чувствовалась полнокровная, бьющая через край жизнерадостность, и она по-прежнему хорошо знала, как польстить мужчине.
Русакова потянула Пуаро с собой к столику, за которым сидели еще два человека.
– Мой друг, мой знаменитый друг, мосье Эркюль Пуаро, – объявила она.
