8
0Тут вопрос не в семейных чувствах — наоборот, если бы он просто заплатил, названную цену, он бы оскорбил дядю в его лучших чувствах. В Афганистане торг — это целый ритуал, цену могут назвать и в десять раз выше, а того, кто умеет хорошо торговаться, уважают не меньше, чем скажем, хаджи[38].
Торги завершились минут за пятнадцать — это было быстро, в конце концов, мясо все равно надо было продавать, оно портилось. Сержант заплатил долларами, которые отсчитали при свете фонарика, и цена была в два с лишним раза ниже, чем называли на базаре цену ему.
— Руки бы помыть… — сказал сержант, как американец, он привык к чистоте, и липкая пленка от мяса на руках сильно раздражала.
— Там есть вода… На втором этаже, вода пока еще есть.
Лестница была темной и узкой, Гэтуик поднимался по ней первым, Заболь шел следом. Рукомойник здесь был совсем примитивным, китайским. Сержант плеснул на руки, вытер — он знал, что в Эй-стане вода — ценность, и не хотел расходовать ее много, чтобы не причинять неудобств хозяевам. Вытерев руки ветошью, матово белеющей в темноте, он повернулся, чтобы уходить, и вдруг…"
"Два быстрых шага, висящий на груди автомат в руки, удар в дверь — быстрый и сильный. То, что он слышал, нуждалось в проверке, и чем быстрее, тем…
Комната. Большая и нищая, без перегородок. Какие-то вещи, сваленные в углу, луч фонаря скользит по ним, высвечивая нищету и убогость. И — кровати. Даже не кровати, а топчаны, сделанные из всего, из чего только возможно, покрытые грязными пуштунскими одеялами. На каждом из них — раненые. Человек восемь. Кто это, как они получили ранения — не приходится сомневаться.
Духи!
Раненые духи. Муджики, мусульмане. Враги. Те, кто пытался сегодня убить их — и сам получил ранения. Сержант и сам не понял, что почуял — дошло только потом — лекарственный запах и стон одного из раненых. Запах госпиталя, фельдшерского пункта, того, чего не могло быть в обычном доме.
Сержант осветил подствольным фонарем лица сначала одного, потом другого раненого. Все они были молоды — не старше двадцати, молодая поросль джихада, пацаны, по сути, без колебаний бросившие свои жизни на чашу весов ради того, чтобы на их земле жили так, как они хотят, — пусть и всему остальному миру это кажется варварством и безумием.
Все они молчали. Молча переносили страдания — хотя по серой коже, по каплям пота, по намертво сжатым зубам было понятно, что они страдают, и сильно. Сержант не раз бывал у медиков — то оттаскивал к медэваку раненых, однажды и сам вынужден был обратиться за помощью. Когда их учили, им сказали, если больно — кричите. Кричите так, чтобы уши закладывало. Тогда будет легче. И в любом американском госпитале было то же самое — крик, мат, очень много крика. Эти — не кричали.
