Королева дождя

 — Ее голос внезапно упал до шепота. — И от всего этого вам становится плохо.

Анна наклонилась вперед. Ее глаза покраснели от долго сдерживаемых слез.

— Я могу помочь вам, Кейт. Просто позвольте мне поговорить с вами. Рассказать, что произошло на самом деле.

— Нет! — простонала Кейт. — Я не хочу ничего знать. Мне это безразлично.

— Но вы должны узнать. Я все равно расскажу вам, — резко заявила Анна. — Ради Сары.

— Прекратите! — Кейт шарахнулась от стола и, спотыкаясь, побрела через комнату; она задела локтем свечу, расплескав воск.

Когда она добралась до двери, Анна громко и четко сказала ей:

— Вы дитя земли и всегда им будете.

Этого не изменить.

Кейт замерла, не успев опустить ногу на пол. Слова походили на заклинание, благословение… или проклятие. Оглянувшись, она увидела, что Анна все еще сидит на стуле и протягивает к ней руку.

Кейт покачала головой. Ей казалось, что воздух сжимается вокруг нее, становясь ловушкой. Она развернулась и выбежала из дома.

Она бежала по сумеречному саду, не сбавляя темпа, и остановилась, лишь оказавшись перед дверью своего дома. Когда она достала из кармана ключ, глаза ее наполнились слезами.

Она прижалась к двери, прислонилась головой к твердому дереву.

Последние слова Анны эхом отозвались в ее памяти.

Ты — дитя земли. Этого уже не изменишь.

Кейт зажмурилась, ее окатила волна боли. Как она любила это выражение! Дитя земли. Его использовали африканцы, говоря о европейцах, которые родились в их стране. В детстве Кейт чувствовала, что этот факт делает ее не такой, как все, особенной. Оно заставляло ее чувствовать более глубокую связь с Африкой, с теми ее отличительными чертами, которые она любила: с колючими деревьями, острыми пиками, вонзавшимися в закатное небо; с розовыми фламинго; со вкусом пыли и запахом засохших коровьих лепешек; с пучками слоновой травы, раскинувшейся, словно огромный узловатый ковер.

Со всем тем, что было частью ее мира. Ее земли. Ее дома.

С местом, которое она любила и потеряла.

В последующие дни Кейт не приходила в свой новый сад, игнорировала увядающую рассаду и недавно взрыхленную почву, высыхающую на жарком солнце. Вместо этого она брала сверхурочную работу в клинике, пытаясь обрести убежище в безвременном мире дорогих духов, толстых ковров и спокойной музыки.

Она с головой погружалась в детали жизни пациентов: брак, который можно было спасти, если жена помолодеет; работа, которую удастся сохранить; болезненные воспоминания о единственном ребенке, которому не позволили родиться. Бывало, ей долгие часы удавалось сдерживаться, но затем она поднимала голову от бумаг и неожиданно видела лицо Джейн-Анны, которая звала ее вернуться в Лангали. Просила ее еще раз все это увидеть.