Колокола судьбы

Враги стреляли, а он, смешной и беззащитный, болтался над ними, сжимая в руках совершенно бесполезный в этой ситуации автомат, и молил Бога и судьбу, чтобы пронесло, не попали, не разнесли в клочья… Но сейчас ощущение этой кошмарной беспомощности проходило — он снова на земле.

— Да, вокруг, — негромко подтвердил пилот. — Они вели нас прожекторами до самой посадки. А значит, через полчаса наверняка будут здесь.

«Так уж и через полчаса. Набежали, окружили. Паникеры!» — снова огрызнулся Беркут, но уже про себя, чисто по-детски радуясь тому, что самолет все-таки приземлился. И не важно, где: хоть по ту, хоть по эту сторону фронта. Главное — на земле. Даже если фашисты в ста метрах от машины.

— Взлететь мы уже не сможем, я верно понял? — спокойно спросил он, поднимаясь и проверяя автомат. Как ни просили партизаны оставить шмайсеры им, Беркут запретил улетающим оставлять оружие, помня, что впереди сотни километров захваченной врагом территории.

— Сможем — не сможем… Что гадать? Мы, конечно, попытаемся поднять машину, — ответил уже выглянувший из кабины бортмеханик. — Гарантии нет, но попытаемся. Только оборону займите подальше от самолета. И продержите немцев хотя бы часик.

— Так, ясно. Все из машины! Занять оборону в двухстах метрах от самолета! — вдруг ожил майор, сидевший ближе всех к пилотской кабине. Протиснувшись между Беркутом и кем-то из сидящих бойцов, он оказался возле летчика, открывавшего дверцу. Но Беркут жестко остановил его, отстранил и, как только дверца открылась, выставив автомат, осторожно выглянул из самолета.

В лицо ударила наэлектризованная морозом струя колючего воздуха. Лицо посекло заледеневшими крупицами снега. Но вблизи — никого. Единственный ясно ощущаемый звук — завывание ветра. Ни луны, ни звезд не было, однако ночь выдалась довольно светлой: метрах в двадцати можно было рассмотреть любой силуэт. По крайней мере, Андрей довольно четко различил гребень, за которым кончалась равнина, щедро разросшийся кустарник, а чуть ближе — большой валун, столкновение с которым при посадке закончилось бы для них трагедией.

— Правильно, капитан, разведать местность! — опомнился майор только тогда, когда Беркут был уже на земле. — Остальные — за капитаном. Круговая оборона!

Непривычным для Беркута было уже хотя бы то, что им пытались командовать. До сих пор, начиная с первых минут войны, командовал он. Или, в худшем случае, был предоставлен сам себе. Если, конечно, не считать телефонных наставлений комбата Шелуденко. Но даже тогда, в первые дни боев на Днестре, в 120‑м доте, все зависело от его, Беркута, решений, от его приказов.