3
0
— Так вы хорошо попросите.
Тимур переводит взгляд на мое лицо и со всей серьезностью спрашивает:
— Будем третьего делать?
— Боже, Медведь, — смущаясь, заикаюсь я. — Подожди… Дай этого родить.
Вечером, когда мы с Тимуром остаемся вдвоем, он признается, что сильно волновался там, в кабинете женского доктора.
— Давно я не чувствовал себя таким бесполезным идиотом. Когда она стала задавать тебе вопросы по здоровью и первым родам, понял, сколько в этом деле нюансов… Еще раз убедился, что нахрапом нельзя. А я сделал. Второй раз.
— Ну… — вздыхаю я, не в силах поднять на него взгляд.
Какое-то время оба молчим. Мне так тяжело даются эти паузы. Но, к сожалению, никого из нас нельзя назвать говорунами. Я долго думаю над каждой фразой. Чаще всего, до появления Тимура, составляю костяк диалога. Правда, он, к сожалению, редко совпадает с тем, какую тему затронет Тихомиров.
Вот и сейчас, едва я немного расслабляюсь, спрашивает:
— Ты все еще сердишься на меня? За то, что я не спросил и кончил…
— Ай, Медведь, — подпрыгиваю на месте, словно ужаленная.
Подпрыгиваю, а Тихомиров ловит меня и притягивает к себе.
— Что не так? — смеется.
Весело ему!"
"— Я просто… Не ожидала! Ты застал меня врасплох своими пошлостями!
— Какие тут пошлости? Помнится, ты сама так выразилась, сразу после того, как я кончил.
— Ты специально, что ли? Прекрати!
— Ответь мне, — не переставая улыбаться, прижимается к моему лицу своим лицом. — Сердишься?
— Нет… Не сержусь, Тимур, — признаюсь я. — Но больше так не делай…
Закончить не успеваю, потому что он запечатывает мой рот поцелуем.
44
Птичка
— У меня круто получается!
После тренировки уже час прошел, а Миша никак не нарадуется своим первым боксерским перчаткам.
— Правда, пап?
— Правда, сын, — низкий, чуточку хрипловатый голос Тихомирова сейчас звучит с какой-то особой теплотой. И смотрит он на нашего малыша так, что у меня сердце сжимается. — Правда.
Миша, вполне очевидно, тоже видит и чувствует это исключительное отношение со стороны отца. Улыбается еще шире мой сынок. Щечки краснеют от удовольствия.
— Я тебя люблю, папочка, — говорит это так просто и так искренне, а мы с Тимуром оба застываем без движения и не знаем, как реагировать.
Вижу, как это признание пробирает Медведя. Он слегка морщится, взволнованно сглатывает, сжимает губы и тянет носом воздух с таким выражением лица, словно испытывает физическую боль. Справляется, а я не могу. Именно из-за его реакций меня пробивает дрожь. Глаза слезятся. Приходится усиленно моргать, чтобы побороть эту слабость.
— А я тебя, сын.
