Индийский поход. Сотник

Бронзоволикие черноволосые жители Кабула с большим интересом наблюдали с городских стен из жженого кирпича необычное явление суровых воинов в черкесках и папахах, гадая, кто перед ними — фириджисы или правоверные (2). Зато таможенникам при воротах в город, к которым мы попали в цепкие лапы, было на это наплевать. Они потрошили наш багаж с той же ожесточенностью, что и их коллеги в СССР, вооруженных не Кораном, но знанием марксизма-ленинизма. Посольство? Кавказ? Да наплевать! Нам поручено собрать мзду в пользу шаха — и точка! Нет шаха? А какая разница? Налоги столь же неотвратимы, как смерть или муки в посмертии, ожидающие тех, кто нарушает законы Аллаха, и особенно тех, кто вешает лапшу на уши честным мытарям.

Правда, афганцы, в отличие от «советиков» в будущем, искали не порножурналы и лишнюю пару колготок, а товары на продажу. За них полагалось заплатить одну десятую их стоимости, а на транзит действовал щадящий двухпроцентный налог.

— Кто эти женщины? — спросили меня, указав на закутанных в темные покрывала Зару и Марьяну. — Если наложницы на продажу, то нужно за них платить пошлину.

И не забудь про зякат, чужестранец, если ты поклоняешься Аллаху.

Вот и настал момент, когда нужно что-то решать с девушками."

"Я соединился с отрядом в небольшой тополиной рощице перед входом в Бамианской долину, у хижины с целым ворохом бараньих рогов на крыше. В этом, вероятно, святом месте начиналась собственно империя шахов Дуррани — небольшой гарнизон зачуханных сардаров, не знавших, как выжить, олицетворял власть афганских правителей. С момента встречи с ними и до Кабула я, как было условлено еще в Бухаре, втирал всем и каждому, что мы являемся посольством шамхала Тарковского и везем ему особые дары.

Бог мне свидетель и огромные высеченные в скалах Бамиана статуи Будды, впоследствии взорванные талибами, я был сама искренность. Быть может, коменданты гарнизонов не шибко мне верили, но что им было делать? Они считали себя смертниками, ожидая каждую минуту, что придут мои друзья, гизарейцы, и вырежут их до единого. Или мои казаки исполнят то же самое — как только мы покидали расположение очередного гарнизона, набранного из местных таджиков, их командиры переводили дух. Гордая империя Дуррани трещала по швам, и эта атмосфера всеобщего упадка преследовал нас до самых границ Кабула.

Но таможня есть таможня! Пусть страна на краю гибели, но мытари будут рвать пришельцев до последнего!

— Это мои женщины, офицер! — надменно молвил я в ответ на вопрос таможенника.

Этот гад прищурил глаза и сказал:

— Имей в виду, незнакомец, в Кабуле не одобряют ни временных браков, как у персов, ни обычая продавать свою жену, если она надоела, как принято у узбеков.