Игрок Фемиды

— Заскочим ко мне потом, сам скажешь. — Хохотнул Славка. — Э-э-э… У тебя видеорегистратор пишет со звуком, да?

— Бля-я-ядь."

"— Не забудь стереть! — гоготнул Славка и запись оборвалась.

А я расхохоталась. Сидела на полу и смеялась, пытаясь трясущимися пальцами пытаясь зажать себе рот, чтобы прекратить этот надрывный, незнакомый, грубый смех. Помогло. Перешло в проклятия. Разум полыхал, грозя провалить весь мир в темноту. Как полыхало все внутри. Если есть ад после смерти, то я уже в нем. Руки странно подергивались, а окружающее смазывалось. Наверное, из-за слез.

А может потому, что сгорающий мир внутри меня неумолимо рушился и тело безжалостно резали осколки такого уже далёкого и утопичного будущего, оставив злое, холодное, безжалостное настоящее в котором уже наступил апокалипсис. Эти слова… я прежде не думала, что можно ощущать такую боль, чтобы было физически ощутимо. Лучше бы Вадик меня еще раз избил. Да лучше бы даже оттрахал, чем это все. Я бы пережила. Точно бы пережила это. А это….

Услышала, что кто-то страшно кричит, как будто его режут тупым ножом. Спустя миг поняла, что это срывается с моих губ.

Снова закрыла рот руками, пытаясь унять животный вой от обуявшего меня ужаса. Брызнула кровь — прокусила палец. Боль чуть отрезвила. Встала раза с пятого. Села в кресло. Взгляд в одну точку, столешницу, которую я не видела.

Самое страшное, что время на этом моменте не остановилось. Что никто не ощутил, не понял, что меня уже нет. Время продолжало идти вперед, намекая, на то что миру похуй, что я сломалась. Жалко, быстро, непоправимо. Трясущимися пальца снова включила запись.

Нет. Не стало хуже. Стало настолько кошмарнее, что слова нет, чтобы описать.

Он говорил об этом так спокойно. Так, сука, спокойно. Планировал он… Тварь. Двенадцать лет… Двенадцать. Лет. Химия. Год восстанавливаться.

«Прикинь, залетит?»

А прикинь, сука, залетела. Я зло рассмеялась, с силой ударив кулаком по столу.

«Выносить не сможет, не то, что родить».

Расплакалась.

Как-то надрывно, жалко, с сильными всхлипами, сотрясающими грудную клетку и весь мой сломленный внутренний мир, лежащий в догорающих руинах.

Сжалась на сидении, обхватила руками трясущиеся плечи. Не знаю почему с моих помертвевших губ сорвалось: «мама».

Никогда ее не вспоминала. Да и вообще плохо помнила. Не знаю.

Ключи звякнули в двери, когда я уже ополовинила бутылку дорогого шотландского виски и просмотрела запись столько раз, что знала, каждое слово. Поставила на паузу. Как раз в месте, где он должен был произнести «диазепам, кайф снять».

Антон недолго провозился. Вошел на кухню и радостная улыбка при моем злорадном оскале померкла. Он нахмурился, прислонился плечом к стене, оценивающе глядя мне в лицо.