Я тебе не ровня

Рубаха богатая на ней кафтан наброшен. И что ж ответить, а? Вздохнула и призналась.

— Скучала. О тебе все мысли, Андрей. Хожу, как в тумане.

Другой бы возгордился, приосанился, а он…

— То и дорого, золотая. Я будто знаю, что думаешь обо мне. С того и жив, пожалуй. Спасибо, Арина, — голову склонил и поцеловал, она ответила и обняла за шею.

Кафтан боярский в траву упал, за ним очелье девичье… И завертел, затянул омут любвный — не вырваться. Поцелуи шелковые крепче кандалов держали, руки горячие, смелые — плен сладкий. Тут любая бы разум обронила, а Арина и подавно — ведь любила сильно и его ответ получала, как подарок.

Трава-то мягкая и приняла их на себя, ласково коснулась, будто рада была. И Арина счастлива стала… Стыда не чуяла — какой стыд, если любовь искрами сыпет?

Андрей спустил уж рубаху с белых плеч, покрыл поцелуями грудь нежную, девичью, а Арина, бесстыдница, те ласки принимала радостно, стонов не сдерживала, будто умоляла продолжать. Андрей себя держать не смог, да и надо ли было? Накинулся, жадностью любовной опалил Аришку, руки не дал поднять, сам ласкал — сладко и горячо.

Шептал что-то на ухо, да она уж и не разумела. Только голос его слышала, и он взвивал в ней и омут, и страсть, и сладость. Одно запомнила.

— Ариша, золотая, мог бы, на себя боль твою принял. Прости меня.

Болью ожгло, крик-то вырвался последний девичий, но Андрей унял поцелуями, руками нежными, шепотом жарким. А там уж не до боли… Сладкой волной окатило, смыло все, что вокруг существовало, остался только Он, любимый, единственный…

Сплетались тела в высокой траве, омывались светом лунным, любовным. Только стоны, да жаркий шопот. Звук поцелуев и песня Аришки, что вырвалась из груди в самый-пресамый лучший миг.

Андрей дышал жарко, ткнулся носом в ее шею. Сжал так, что едва не сломал! Аринка обвила его руками, ногами. Если бы могла, то и прилипла бы насмерть…токмо не знала как.

Через долгое время решила заговорить:

— И ведь не пожалел меня, боярин. Знал же, что против слова не молвлю. Сил не найду.

Андрей лицо к ней поднял, навис, в глазах черных и радость, и злость.

— А ты меня пожалела, золотая? Скрутила в веревье тугое. Я теперь как щеня твой… Буду за тобой бегать, да хвостом вилять. Ждать, когда ты смилуешься и меня приласкаешь. Какой я теперь боярин, а? Скотина подневольная. — И ведь не врал!

Вздохнул так, что у Аришки сердечко зашлось, но и радостно стало так, что смеха не сдержала.

— Давай, нето. Смейся, коли охота есть. Мне в петлю, а она в хохот, — сердился. — Точно, сглазили меня. В один день с Буяном. Помнишь?

Аришка уютно так в руках его устроилась, прижалась к теплому телу, Андрей под голову ей руку свою положил, косу на пальцы наматывал, словно золото сквозь них пропускал.

— Помню, Андрюш. Ты грозный такой был.