Я с тобой развожусь

Почему вдруг кажется, что случилось что-то страшное?

- Ян попал в аварию.

Чашка с чаем механически высказывает из рук и падает на пол. Брызги кипятка разлетаются в разные стороны, вместе с громким стоном разбитого стекла. Но в ушах оглушительно стучит только одна фраза: «Ян попал в аварию».

- Что с ним? - выдыхаю с трудом, едва шевеля помертвевшими губами.

- Спокойно! Он жив. Кажется, отделался сломанной рукой.

Руки и ноги так трясутся, что я кое-как нахожу рядом стул и буквально падаю на него. Элеонора продолжает успокаивающе говорить:

- Все с ним нормально будет. Он уже дома.

- А если ему нужна помощь?"

"Я вскидываю на Элеонору встревоженный взгляд, будто она может дать ответы на все мои вопросы.

- Думаю, он в состоянии нанять себе сиделку, - произносит бабушка. - А ты должна помнить о ребенке и не волноваться лишний раз!

Но испуганно мечущиеся мысли в моей голове уже не остановить. Ян не связался со мной после аварии - но это и понятно. Я ведь сама просила меня больше не беспокоить. Но сейчас… разве не я обещала ему быть рядом в горе и в радости? И я ведь все еще была его женой.

- Мне нужно ему позвонить, - произношу вслух и Элеонора только руками всплескивает. Но помешать не пытается.

Быстро набираю номер, слыша, как в унисон с телефонными гудками бьется сердце. Через несколько мучительно долгих секунд на звонок наконец отвечают.

Но этот голос - женский. Незнакомый. Вероятно, это сиделка.

- Мне нужен Ян, - говорю требовательно.

- А кто его спрашивает?

Теперь голос в трубке не говорит, а по-кошачьи мурчит, и в каждом звуке - открытое довольство собой. Нет, сиделка явно не может так разговаривать.

- А с кем я говорю? - спрашиваю холодно в ответ, хотя уже подозреваю правду.

- Меня зовут Аманда. Ян сейчас не принимает звонки… от посторонних.

Одним молниеносным движением я сбрасываю вызов.

На месте пустоты и холода занимается пожар. Внутренний пожар такой силы, что хочется все вокруг крушить и ломать. Словно сдерживающие все эмоции клапаны внезапно прорывает.

Я натыкаюсь взглядом на холст. Первый порыв - разорвать его в клочья, сменяется яростной потребностью выплеснуть в красках все, что разрывает меня изнутри.

Я хватаю кисть и начинаю бешено плясать ею по бумаге. Эти мазки - спонтанные и сумасшедшие, но самые честные и откровенные.

Сколько я кружу вокруг холста - не знаю и сама, напрочь теряя чувство времени. И только когда совершен последний штрих и я смотрю на впопыхах созданную картину, понимаю - это конец.

Конец всего.