Гладиатор. Возвращение

Взлёты и падения, радости и печали, встречи и прощания, а ещё похороны, похороны, похороны...

Но против его сиротской обделённости теперь моё невыносимое желание быть частью его жизни. Частью его самого. Его добром и светом. Миром и чистотой. Его утешением в невзгоды, поддержкой и опорой. Сгустком энергии, в котором он питает силы. Тихой гаванью, к которой он пристанет после скитаний. Песком, на который упадёт усталый или измученный. И морем, что будет омывать его ноги, смывая пыль дорог, что привели его на этот берег.

Нам не надо слов. Я знаю: что бы он ни сказал о своих родных - этого будет мало. И слова - это не то, чем можно передать его чувства сейчас. Но его руки, прижимающие меня крепче - красноречивее слов, что он так и не произнёс. И его вздох, губы, прижатые к моим волосам, тепло, заслоняющее меня от непогоды - убедительнее фактов, ни один из которых всё равно не передал бы их истинной ценности.

Я пыталась порвать на могилах хотя бы сорняки, но Алекс мне не позволил. И дождь, что зарядил, словно поддержал его в этом желании не нарушать того покоя и умиротворения, что царит в том месте, где живые - просто шорох травы.

«Спасибо за то, что дали ему жизнь. За то, что он вырос именно таким. За то, каким он стал. И за то, что он у меня есть, такой сложный, трудный и единственный, спасибо!» - прощаюсь я с блёклыми портретами, пытаясь навсегда сохранить в памяти их черты.

Алекс увлекает меня за собой обратно в машину.

- А ваш дом сохранился?

- К сожалению, нет. Я оставил его соседям, что помогали бабушке. Вместе со всеми вещами. И новые хозяева построили другой дом, а всё, что было в старом, вынесли на помойку. У меня не осталось даже ни одной детской фотографии, ни своей, ни маминой, - мы едем по тихим улочкам маленького городка, пока он рассказывает. - Но зато я научился не привязываться ни к вещам, ни к домам.

- А отчество Юрьевич?

- Оно досталось мне от деда, как и фамилия.

- Я так и подумала, когда читала таблички на памятниках. А твои друзья?

- Наверно, у меня плохо получалось дружить, - усмехается Алекс, а мои невысказанные возражения перебивает телефонный звонок. - Говори, Василий Вениаминович. Я готов ко всему. Плохие?

Вижу, как он стискивает зубы, как играют желваки, пока он слушает, и невольно скрещиваю пальцы. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...» - и сама не знаю, о чём прошу, но чем бы ни закончилось заседание суда, я найду слова, чтобы Алекса поддержать и утешить.

- Да, понял, чо, - хмыкает он и останавливает машину прямо у обочины. - Разрешаю. Напейся.

Его рука с отключённым телефоном безжизненно падает на коленку.

- Ну всё, писец, - поднимает он на меня глаза. И я ещё пытаюсь разглядеть если ли надежда за этой непроницаемой маской, когда она сменяется счастливой улыбкой. - Теперь придётся работать. Мы отсудили «Айсберг».