\

Этот разговор-допрос с Михеевым… Он вызывал у меня какое-то сложное переживание, которое я не мог до конца объяснить себе. Ну да, чинуша этот — дрянной тип, от него моральное послевкусие… Ну, если это можно сравнить с физическим, то это как не резкий, слабый, но тошнотный запах донельзя заношенного белья у неопрятного человека… Это да, так-то оно так, но суть не только в том. Что-то еще, непонятно что гнетет душу. А что — не понять.

С этим гнетущим тягостным чувством я и уснул. И снилось нечто неясное, но неприятное. Какие-то сумеречные коридоры в огромном, запутанном здании, почти лабиринте.

И ведь вырвался я! Победил! Я это чувствовал там, во сне. Я ощутил торжество преодоления… И тут сволочное здание зашаталось, будто я своей волей начал его разрушать…

Но оказалось, что воля не совсем моя. Это меня осторожно, но настойчиво трясли за плечо. Я открыл глаза — и в полумраке казармы легко угадал фигуру в облачении дежурного по части: портупея, кобура, все дела.

— Тихо, — негромко сказал Смольников. — Тихо.

Я кивнул: понял. Он так же вполголоса произнес:

— Подъем. Боевая тревога. Для тебя одного. Оденься по-рабочему. Бушлат.

— Есть.

— Полторы минуты. Чтобы готов был. Жду на улице.

Из слабо освещенной дежурной комнаты выглядывал удивленный и немного напуганный Пинчук — для него это было в диковинку.

Я стремительно оделся, обулся, двинул на выход. Пинчук жадно спросил:

— Слышь! Это чего? Куда это тебя?.

— Не знаю, — я ответил суховато-корректно, но интонацией дав понять, что вопрос дурацкий. Не знаю, дошло до сослуживца, или нет.

— А-а… — туповато протянул он.

Впрочем, я не слушал.

Шагнул на улицу, в ночной холодок. Хотя, что там холодок! Уже настоящий морозец, минус пять по Цельсию. Примерно.

Смольников повернулся ко мне:

— Готов?

— Так точно.

И уж, конечно, я не задавал вопросов. Все, что надо, будет сказано.

И взводный действительно сказал неожиданное:

— Гром у тебя в вольере или на посту?

— В вольере, — я ответил спокойно, мысленно удивившись.

— Возьми его.

— Есть.

И я устремился к вольерам. Псы, конечно, взбудоражились, подняли тарарам, который конечно, услышали и часовые и караульные собаки на постах — и отдельные несознательные хвостатые ответили неистовым лаем издалека.

Мой Гром, конечно, был не таков. К внезапному подъему посреди ночи он отнесся спокойно. Лишнего вильнул хвостом, выдав волнение — но в целом абсолютное спокойствие.

Все-таки он у меня умница."

"Я быстро надел на него сбрую, мы вернулись к казарме.