\

Я попробовал уйти в инвиз, чтобы не стать жертвой зверолюдов, но не смог — мешал песок Рейвула. Плюнул и, задыхаясь от пыли, помчался следом.

Удивительно, но мы не наткнулись ни на одного дикаря. Андрес вел меня через бреши в оградах, колючие заросли, в общем, по тем местам, до которых враги еще не добрались. Но в просветах между домами, через которые виднелась дорога, я видел трупы, перевернутые телеги, слышал чьи-то пронзительные крики.

До трактира мы добежали за несколько минут. Зверолюдов здесь не было, и я вздохнул с некоторым облегчением. Но тут же понял, что поторопился: входная дверь болталась на одной петле и грозила вот-вот рухнуть.

Сорвав злосчастную дверь, мы ворвались внутрь и… замерли. Здесь все было разгромлено: на полу валялись перевернутые столы и стулья, стойка, за которой когда-то стоял Толстый Пью, а еще пару часов назад — Гауф, была с корнем вырвана. В стенах виднелись вмятины, неприкаянно болталась шаровидная люстра со светлячками.

Андрес бросился к лестнице, на ходу проорав:

— Наверх!

Вот как узнал? Походу, сердцем почувствовал.

Мы вихрем взбежали на второй этаж. Здесь обстановка была не лучше. Распахнутые двери, перевернутая мебель, разбитые лампы. В середине коридора на груде поломанных деревяшек раскинулись трупы зверолюдов, на одном из них лицом вниз лежала Ромашка. Из ее спины торчала ножка от табуретки, вогнанная, наверное, до самого сердца.

Андрес взвыл и кинулся к возлюбленной. Попытался перевернуть ее, но не смог: зубы девушки намертво вцепились в глотку мертвого дикаря.

— Милая… — прошептал Мастер.

Ее тело вдруг вздрогнуло, Ромашка отпустила свою жертву и, приоткрыв глаза, улыбнулась окровавленным ртом.

— Троих я… все-таки завали…

Голос прервался, голова ее запрокинулась, остекленевший взгляд застыл.

Я бестолково топтался рядом, не зная, чем могу помочь.

— Думал, она уже мертвая… — пробормотал Андрес. — Если бы знал, успел бы дать зелье.

Меня поразила бесцветность, абсолютная монотонность его голоса. Без эмоций, без интонаций. Он замолчал, неотрывно глядя на возлюбленную. Сидел, словно живое воплощение скорби, держа ее голову на коленях.

Прошло минуты две, нас коснулся легкий ветерок, и тело Ромашки растворилось в воздухе.

Нечасто я сталкивался так близко с человеческим горем. Оно потрясло меня своей быстротой и необратимостью. Раз — и жизнь перевернулась.

Что тут сказать? Чем утешить? В горле стоял комок. Прокашлявшись, я мягко произнес:

— Полетели. Здесь больше нечего делать.

Сначала мне показалось, что он не слышит. Потом он поднял на меня глаза, нахмурился, словно пытаясь осмыслить сказанное мной.