\

Проглотить его он не мог: все главные ресурсы гораздо больше стандартного размера. Разве что распилил и сожрал… Чушь!

Гааз что-то бормотал, но я не слушал. Толковых мыслей почти не осталось, одни сожаления. Как жаль, что у меня нет артефакта, чтобы слетать в прошлое и узнать у паршивца, куда он дел Яйцо. Как жаль, что я не могу порыться в его голове, в его мыслях, памяти. И узнать-таки у короля, куда он дел гребаное Яйцо! Как жаль, что…

Лекарь тихо охнул, и я машинально поднял на него глаза. Он склонился над телом, пристально вглядываясь в лицо покойника, словно хотел прочесть на нем ответы на мои неозвученные вопросы.

— Что там? — полюбопытствовал я, поднимаясь и заглядывая в саркофаг.

Снятый с головы короля шлем теперь лежал рядом, копна густых рыжих волос разметалась по сторонам.

— Такое чувство, что ему этот локон специально приклеили, — Гааз ткнул пальцем над правой бровью Удона. — Сам посмотри.

Одна из прядей действительно прилипла ко лбу.

— И что? Наверняка из-за высохшей крови, вот, кстати, и след.

— Есть у меня одна мыслишка, — Гааз деловито расстелил на груди короля белый платок и принялся выкладывать из своего мешка инструменты, среди которых я узнал только скальпель и пинцет.

Ничего себе арсенал! С другой стороны, у меня же есть всякие щупы и другие железяки, так почему хилер не может иметь свои?

Я молча наблюдал за манипуляциями Гааза. В его руке появился флакон с прозрачной жидкостью, в которой он обмакнул свернутую в несколько слоев тряпицу. Приложил ее на несколько секунд ко лбу Удона, потыкал и аккуратно отделил волосы. Затем подцепил кусочек кожи, оголив желтоватую кость.

— Видишь эти серые бороздки? Ничего не напоминает? — спросил он, протирая тряпицей кость.

Я в недоумении развел руками.

— Краниотомия! Ему сделали четыре пропила, достали кусочек кости, а потом снова уложили на место. Самая настоящая костно-пластическая трепанация черепа. Очень хорошая работа. Нам бы таких хирургов.

Говоря это, Гааз подковырнул кость каким-то хитрым приспособлением и в образовавшуюся полость погрузил пинцет.

— Ты не это ищешь? — прошептал он через полминуты, держа в пинцете бесформенный комок высохшей слизи.

Нахмурившись, я в недоумении покачал головой.

— Мозжечок? Или гипофиз? Нафиг мне эта гадость?

Гааз сделал на комке кольцевой разрез, слегка постучал по нему, и затвердевшая грязь слетела, как ореховая скорлупа. А я онемел — лекарь, невинно глядя на меня, держал сияющее зеленое яйцо.