4
0Только ненавидеть она начала почему-то саму себя.
Понемногу Милана затихла, а голос сына сначала стал тише, а потом и вовсе замолчал. Но уснуть я не смог бы, ни при каких условиях.
Отработанный до автоматизма, до уровня рефлекса, принцип в любой ситуации, какой бы страшной она не была, сначала принимать меры, а уже потом размышлять о произошедшем, сработал и на этот раз. Документы, мгновенно объяснившие, где была и чем занималась Милана, в каком она состоянии, и что с ней произошло, стали вспышкой прояснившей голову. Главным стало перевезти Милану в безопасное место и обеспечить помощь.
Не важно, что причиной того, что эта помощь ей понадобилась, стал я сам. Точнее, то безумное животное, в которое я превратился от ревности, что сжигала всё разумное во мне все эти дни. От уязвлëнного самолюбия, что все старания привлечь её, не оценили, не заметили. От чувства собственной беспомощности, что я, убивший годы, исправляя ту репутацию и мнение о нашей семье, что создали дед, отец, братья, готов был, наплевав на все правила и законы, привести её в дом женой, хозяйкой. Я готов был прогнуться для неё. А она просто ушла, не посчитав нужным даже сказать мне в лицо, что уходит.
Никогда в жизни я ни одну женщину не взял силой! Никого! И единственной, кому я причинил эту боль, стала она, моё наваждение. Моя нимфа. И я ничего не мог сделать, чтобы исправить всё произошедшее, чтобы забрать себе эту боль, избавить её от этого ощущения грязи.
Вот только сейчас, когда сделать уже было ничего невозможно, когда оставалось только ждать, мысли, запертые до этого момента необходимостью помочь Милане, превратились в самых безжалостных палачей. Они набрасывались на меня воспоминаниями, звучали моим голосом, прокатывались под кожей раскалëнными шарами с сотней острых шипов.
Сейчас, когда я её потерял, уничтожил собственными руками любую надежду на то, что она согласится принять меня, всё вдруг стало таким ясным, понятным и очевидным. Настолько предельно открытым, что я просто не мог понять, как я этого не заметил раньше? Я совсем недавно задавался вопросом, люблю ли я её. А сейчас даже самому было смешно. Как можно сомневаться, не разобраться в самом себе, если это видели все вокруг?!"
"Люблю. С первой минуты, как увидел. Вот почему её образ так впечатался в тот момент в памяти, словно тавро выжгло на сознании. Кругом падает снег, всё размазывается, все звуки стерты боем крови в ушах. Она резко разворачивается, прижимая к груди Арлана, страхуя своей рукой ему шею, словно он грудной младенец. Её волосы гривой взметаются над плечами и распахнувшиеся темно-карие глаза. Без страха, только желание защитить чужого ей мальчика от неведомой беды. Я посчитал её опасностью для сына, а она меня.
