Детектив к лету

И я подумал: может, клюнул на нее оттого, что ее оранжевый купальник чем-то напомнил мне мою огнегривую Римку (безвозвратно, как казалось тогда, утерянную).

На третий солнечный денек шезлонг рядом с моим заняла русская дама с ребеночком-подростком. Женщина была примерно моего (тогдашнего) возраста, то есть слегка за сорок. Верней, она выглядела на тридцать, потому что, очевидно, тщательно следила за собой в косметических кабинетах и спортзалах, но сын лет четырнадцати явно ее выдавал. Не в шестнадцать же она его родила.

Разумеется, я понимал, что она оказалась рядом со мной не просто так, и, чтобы не тянуть быка за хвост, сразу спросил у нее имя греческого бога из четырех букв (помимо попивания вина, я разгадывал кроссворд). Она улыбнулась: «Зевс». Зевса я и сам знал, но мне понравились ее улыбка и тембр голоса. Сынок, вперившийся в планшет, никакого участия в беседе не принимал.

Я всегда по жизни предпочитал женщин с опытом, с определенным прошлым. Не только потому, что они могли поведать что-то для меня новое, интересное – они мудрее юных вертихвосток, с ними легче наладить общий язык.

Моя Римка вроде бы (на первый взгляд) своей юностью выбивалась из этого порядка – но потом, много позже, я узнал, что и у нее судьба выдалась совсем непростой.

Елизавета Федоровна (так звали мою новую знакомую) оказалась москвичкой – точнее, жительницей Подмосковья. Держала небольшую сеть салонов красоты в подмосковных Кормищах – так она для простоты называла три сросшихся друг с другом пригорода: Королев, Мытищи, Щелково. На мой вопрос о муже ответила, как частенько водится у такого сорта фемин: «Муж объелся груш»."

"Если бы они, вышеозначенные мужья, в действительности съедали столько этих сладких плодов, сколько рассказывают о них жены, наверное, ни одной груши на земле больше не осталось бы. Да и сами они лопнули, от сладости и чрезмерного облегчения желудка.

Лишь впоследствии в минуту откровенности она поведала мне душещипательную историю, что супруг, с виду успешный бизнесмен, пристрастился к алкоголю, оказался запойным, в измененном сознании начинал лезть ко всем подряд женщинам под юбки (и, что самое интересное, добиваться взаимности) и ушел от Лизы к соседке по даче на пять лет его старше.

Впрочем, об этом я узнал сильно позже, когда мы с Лизаветой действительно сблизились.

Она оказалась мила, весела, остроумна. Я пригласил ее в морской ресторанчик, мы пили «бяло сухо вино», ели мидии в белом (опять же) вине, «чушку берек», то есть болгарский перец, фаршированный брынзой, а также жареных «барбуна», «сафрида» и «попчету» – барабульку, ставриду и бычка.

Сын-подросток отбыл с нами номер за столом в таверне, с нетерпением спросил: «Я пойду домой?» – и Лиза его отпустила.

Мы продолжали сидеть, выпивать.