Десять стрел для одной

А по двору Ланы Сумцовой уже бежали – Надя глазам своим не поверила – автоматчики в черных масках!

Еще один крепкий мужчина – несомненно, из силовиков – колотил в соседскую, то бишь их калитку.

– Дим… – Надя жалобно взглянула на Полуянова. – Что это?

– Сейчас узнаем, – с него мигом слетела утренняя вялость.

Трусы, майку и джинсы натянул за секунды. Еще и Наде успел указания дать:

– Ты кофе-то вари, вари.

Она послушно побежала на кухню. Едва поставила турку на огонь, вернулся журналист. Настроение у него улучшилось еще больше, глаза сияли – как всегда, когда он оказывался в гуще событий:

– Отставить кофе, Надюшка.

Выключай газ, хватай паспорт и пошли.

– Куда?

– Понятыми. К нашей престарелой красавице.

– А что она натворила?

– Не знаю пока. Но на кражу таким составом не приезжают.

Надя вытащила из сумочки паспорт. Руки почему-то дрожали. Мозг кипел. Не дачный покой, а передний край!"

"У калитки ждал полицейский. Проглядел паспорта, кивнул:

– Годитесь. Пошли. Никуда первыми не лезем. Руками ничего не трогаем. Телефонами не пользуемся.

Журналист с библиотекаршей проследовали вслед за ним по дорожке.

Из сарая отчаянно вопили куры. Надя скосила глаза, увидела: в птичнике двое роются в сене. Бедные несушки. Жертвы режима.

В доме тоже все оказалось вверх дном. Но не бардак поразил Митрофанову, а несчастная Лана. Она лежала прямо в коридоре. На полу. Лицом вниз. На щеке сукровица. Запястья скованы наручниками за спиной. Одна губа распухла, по второй стекает противного вида жижа. Они ее били, что ли?

Однако Надежда присмотрелась и догадалась. Целенаправленно не били, наверно, – все-таки дама. Но брали, как положено, без церемоний.

Лицом сначала к стене, потом на пол. Мужик переживет. А многократно улучшаемое лицо не выдержало. Одна из губ, накачанных силиконом, лопнула. А рядом с ухом недавний шов разошелся. От круговой подтяжки. Да еще зубы – ощущение, будто Лана их языком поправляет. Неужели выбили? Однако ни крови, ни зубной крошки. Похоже, просто съемный протез.

«В камере ее засмеют».

Митрофанова сочувственно сморщилась.

Лана с ненавистью взглянула на нее и прошипела:

– Че лыбишься, тварь?

Поразительно. Униженная. Старая. Жалкая. Лежит лицом в пол.

Но все равно шипит. Надя снова вспомнила отцовское творчество: «Меж двух огней, гиен и змей…»

Пожалуй, эта на змею куда больше тянет, чем Ольга.

Девушка отвернулась от поверженной пресмыкающейся.

– Понятые, прошу сюда! – триумфально позвал полицейский.

И повел на второй этаж. Первой комнатой на пути оказалась спальня. Дверь распахнута, розовые с золотом обои, шелковое черно-серебряное белье, хрустальная люстра с ярко-алыми подвесками, комод с инкрустацией. Аляповато, безвкусно и очень дорого.