Десять стрел для одной

Она умела пожить красиво и комфортабельно, со всего мира попривозила себе различные кактусы, откуда-то из Египта притащила огромную глиняную вазу, вдоль моря разбила грядки с самыми разными сортами роз, построила красивый особняк на берегу моря и итальянскую часовню.

Мама сейчас «в лежке», а когда проснется, мы будем есть дыню, которую купили на мысе Калиакра. Кстати, на этот мыс мы надеемся вернуться, т. к. бросили по русской копеечке в старинную гробницу. А еще мы с мамой ходили в «Дамска и мъжка конфекция», это такой одежный магазин, и мама отхватила себе кожаное пальто, а я потрясающий желто-зеленый свитер.

Надя отложила письмо. Ее одолевало редкое для нее чувство. Зависть к чужой жизни.

Начало девяностых годов. В стране бардак, почти что голод. А сводная сестра – такая же дочь, как она! – ездит в это время на зарубежные курорты. Пишет оттуда папе восторженные отчеты."

"А ей приходилось донашивать одежду за дочками маминых пациенток и подруг. И за границу Надя впервые выбралась только с Димочкой, когда мамы давно уже не было на свете.

«В печку все эти письма – и не расстраиваться из-за ерунды!»

Надя сбегала на кухню, притащила мешок для мусора с оптимистичной оранжевой завязочкой и уже начала сбрасывать туда чужие конверты и чужую жизнь, но вдруг опомнилась.

Жизнь личных детей Кирилла Рыбакова девушку не интересовала.

Но неужели мама совсем-совсем не поддерживала отношения с отцом своего ребенка? Вот бы сейчас – через года, в чужом доме! – найти от нее весточку!

Митрофанова понимала: шансов почти нет. Но опять начала перебирать старые письма. Однако почерк на конвертах все время оказывался или детский (Анжеликин), или незнакомый.

И вдруг…

Надины руки задрожали.

Конверт, как и все остальные здесь, старый, выцветший. На месте обратного адреса – большая буква Z. А в графе «куда, кому» – мамочкины аккуратные, округлые буквы.

Митрофанова так волновалась, что, вынимая, едва не разорвала ветхий листочек пополам. А через секунду по щекам уже катились слезы.

Здравствуй, Кирилл! – писала отцу ее мама. – Рада была твоему письму. У нас с Надюшкой дела обстоят нормально. Она учится на твердые четверки, много читает. Хобби себе не завела, но охотно помогает мне по хозяйству.

Понимаю твое беспокойство о взрослеющих девочках. Но, думаю, у Нади переходный возраст начнется еще не скоро. Я слышала об убийстве в вашем дачном поселке и потрясена этой ужасной историей. Ты абсолютно прав, что запретил своей дочке с наступлением темноты выходить из дома. Я Наде тоже не разрешаю.

Денег нам присылать не надо, я работаю на полторы ставки, и нам с дочкой на все хватает. Желаю тебе всего самого доброго.

И до боли знакомая, кратко-медицинская, роспись.

Надя расплакалась.